— Пап… смотри. Мамка там.
Савва сказал это так буднично, будто увидел знакомую учительницу у магазина. Я даже не сразу понял слова — услышал сначала тон: спокойный, уверенный. Детский голос не умеет играть в ложь, когда он действительно верит.
Я повернул голову.
По кромке воды шла женщина в светлой куртке и длинном шарфе. Ветер тянул ткань за спину, как флаг. Она придерживала волосы ладонью и смотрела на море, прищурившись, как смотрела Вера — когда солнце било с воды и ей казалось, что всё можно исправить.
У меня в груди щёлкнуло. Это не было «сердце ёкнуло» — это было иначе: словно кто-то выключил звук у мира, а мне оставил один единственный шум — кровь в ушах.
— Сав, стой, — выдавил я и схватил сына за запястье.
Он вырвался — не со злости, а потому что в пять лет слово «мама» сильнее любого запрета. Побежал по мокрому песку, в белых кроссовках, которые мы купили в последний день, когда Вера ещё могла ходить сама.
Я сорвался следом.
…Похороны были в конце марта. Снег ещё лежал островками, а асфальт уже мок — как будто город заранее знал, что людям сейчас не до красоты. Память у меня расползлась на куски: ладони, которые сжимают, губы, которые что-то говорят, и Савва, который всё тянул меня за рукав и спрашивал, почему мама не открывает глаза, если она просто устала.
Я отвечал ему «потом» и «скоро», хотя понимал: слова закончились вместе с ней.
Вера умерла тихо. Она не любила, когда вокруг суета. Даже в больнице умудрялась шутить, чтобы медсёстры не жалели её взглядом. За неделю до конца она сказала:
— Илья, пообещай одно. Съездите туда, куда мы всё откладывали. Не мне — ему. Чтобы у него было хоть одно место, где про маму можно думать без боли.
Мы откладывали Балтику три года подряд: то кредиты, то ремонт, то «потом будет удобнее». Вера мечтала о холодном море и длинной пустой набережной, где можно идти и молчать, и никто не будет мешать.
После похорон её мать, тёща моя, строго сказала:
— Ты сейчас развалишься, если останешься в квартире. Увези ребёнка. Хоть на неделю. Иначе он запомнит тебя только черной тенью.
Я не спорил. Спорить было не с кем — даже с собой.
Мы сняли маленькую квартиру в Светлогорске. Окно выходило на сосны. Море было в десяти минутах ходьбы — но я два дня не мог туда дойти. Я делал вид, что мне надо купить еды, купить воду, купить носки, купить всё что угодно, лишь бы не оказаться лицом к лицу с тем, что Вера называла «местом для тишины».
Савва, наоборот, оживал. Дети странно устроены: они могут плакать утром, а днём уже строить крепость из песка и смеяться, будто жизнь не рушилась.
Каждое утро он спрашивал одно и то же:
— Пап, а мама знает, где мы?
И я отвечал:
— Знает.
Не потому что верил в мистику. А потому что иначе он бы развалился, а вместе с ним — и я.
На третий день мы всё-таки пришли на пляж. Море было стальным, холодным, с белой пеной на гребнях. Ветер был такой, что разговаривать приходилось громче, чем хочется.
Савва бегал вдоль воды, собирал плоские камни и пытался запускать их по поверхности. У него не получалось — камни плюхались сразу, и он злился.
Я сидел на куртке, смотрел на горизонт и пытался не думать. Это, оказывается, отдельная работа: не думать. От неё устаёшь сильнее, чем от смены.
И вот тогда он сказал:
— Пап… смотри. Мамка там.
Женщина в светлой куртке… тот самый шарф… тот самый жест.
Савва побежал. Я — за ним.
— Мама! — закричал он, подлетая к незнакомке.
Женщина обернулась.
И всё рассыпалось за секунду: лицо другое, глаза другие, подбородок другой. Вера была мягче в чертах, спокойнее в взгляде. Эта — чужая.
— Прости, солнышко, — сказала женщина и присела на корточки, чтобы быть с Саввой на одном уровне. — Я не мама.
Савва замер. Ветер трепал его капюшон, а он смотрел на неё так, будто мир только что обманул его самым бессовестным способом.
Я подбежал, хватанул воздух, как после рывка, и не смог произнести ничего умного. Только:
— Извините… Он… мы…
Женщина подняла глаза на меня.
— Я понимаю, — сказала она и вдруг добавила тихо: — Вы Илья?
У меня внутри всё снова щёлкнуло.
— Да.
Она достала из кармана маленький конверт. Самый обычный — белый, чуть помятый, с пятнышком от воды, как будто его носили в руках долго и боялись потерять.
— Это вам. Вера просила передать, если я встречу вас здесь. Она… она говорила про Светлогорск. Я работала волонтёром в хосписе. Мы познакомились в последние недели.
Я стоял, держал Савву одной рукой, конверт — другой, и чувствовал, как меня начинает трясти. Не от холода.
— Почему… почему сейчас? — выдохнул я.
— Она не хотела, чтобы вы читали это в квартире. Она сказала: «Пусть это будет рядом с морем. Там легче дышать». Простите, что я так поздно. Я сама приехала только вчера. У меня отпуск.
Она посмотрела на Савву и улыбнулась ему осторожно:
— А шарф… это не её шарф. Просто похож. Я его купила на блошином рынке. Вера бы посмеялась. Она говорила, что жизнь иногда шутит грубо, но честно.
Савва всхлипнул и прижался ко мне.
— Пап, — прошептал он, — она правда не мама?
— Правда, — сказал я. И впервые за эти недели не почувствовал, что произношу слово «правда» как камень. — Но мама… она знала, что мы сюда приедем.
Мы ушли с пляжа молча. Савва держал меня за ладонь крепко, как будто боялся, что я тоже могу исчезнуть.
Вечером, когда он уснул, я сел на кухне у окна и вскрыл конверт.
Внутри было два листка.
Один — для меня.
«Илья, ты будешь злиться. И будешь прав. Но пообещай: не превращайся в памятник. Савве нужен папа, который живёт. Поезжайте к морю. Там ты перестанешь воевать с тем, чего уже не изменить. Я люблю тебя. Спасибо, что держал меня за руку до конца».
Второй — для Саввы. Печатными буквами, криво, как пишут люди, которым больно держать ручку.
«Савва, котёнок. Если тебе будет казаться, что мама далеко — послушай море. Оно шумит одинаково везде. Я там, где тебе спокойно. Обними папу за меня».
Я перечитал эти строчки раз десять. И впервые за долгое время заплакал не так, как плачут от бессилия, а так, как плачут, когда внутри наконец есть место хоть для чего-то, кроме боли.
Утром мы снова пошли к воде.
Савва спросил:
— Пап, а мама нас видит?
Я посмотрел на него и сказал ровно то, что мог сказать честно:
— Если «видит» — не знаю. Но она нас помнит. И мы её помним. И этого уже никто не отнимет.
Он подумал и кивнул — по-взрослому.
Мы нашли плоскую доску у берега, сделали из неё «кораблик», положили внутрь маленькую ракушку и отпустили в воду. Море схватило её сразу, без церемоний, но не утопило — отнесло чуть в сторону, как будто выбирало дорогу.
Савва махнул рукой:
— Мам… мы тут.
А я впервые смог просто стоять рядом — и не бежать ни за призраком, ни от памяти.