— Забирай свой хлам, папа, и чтобы духу твоего здесь не было!
Голос Марины сорвался на визг. Она швырнула мне тяжелый черный пакет, и тот глухо ударил в грудь. Я пошатнулся, хватаясь за холодную стену подъезда. Колено, разбитое еще на заводе, предательски хрустнуло.
В проеме нашей — теперь уже их — квартиры маячил Виктор. Зять стоял, привалившись плечом к косяку, и, кривя губы, снимал происходящее на мобильный.
— Ну что, Петрович, — усмехнулся он. — Звезда Ютуба. Скажи «чи-и-из» на прощание.
Дверь захлопнулась. Лязгнул замок. Тот самый, немецкий, который я сам ставил два года назад, когда мы еще были «одной большой семьей». Потом щелкнула задвижка. Тишина в тамбуре стала такой плотной, что я слышал, как гудит кровь в ушах.
Мне шестьдесят семь. У меня сорок лет стажа, почетная грамота от министерства и старая «Нива» под окном. А еще у меня больше нет ключей от дома.
Я наклонился, преодолевая боль в пояснице, и схватил пакет за горловину. Тяжелый. Килограммов пятнадцать. Что она туда набила? Мои старые свитера, пахнущие нафталином? Или просто хлам из кладовки, чтобы сцена изгнания выглядела эффектнее для подписчиков её мужа?
Я тащил мешок по лестнице, потому что лифт снова стоял. На пятом этаже пахло жареным луком, на втором — чьим-то застарелым перегаром. Выйдя на мороз, я бросил ношу в багажник «Нивы». Машина чихнула, заурчала, наполняя салон запахом бензина и старого дерматина. Этот запах успокаивал лучше любой валерьянки.
Сидя за рулем я посмотрел на свои окна. Там, на девятом этаже, за тонкими занавесками, которые выбирала еще покойная Галина, теперь праздновали победу.
Все началось полгода назад, сразу после сороковин по Гале. Дом без неё стал пустым и звонким.
— Папа, ну зачем тебе эти восемьдесят квадратов? — Людмила гладила меня по руке, а глаза у неё были сухие и быстрые. — Коммуналка за три комнаты съедает твою пенсию. А Витя нашел шикарный вариант. Продаем эту сталинку, берем огромную квартиру в новостройке, в экологичном районе. Жить будем все вместе. У тебя своя комната, лоджия. И деньги на операцию твоему колену останутся.
Зять поддакивал, подливая мне чай:
— Пал Петрович, я всё просчитал. Сейчас рынок на пике. Ваша квартира стоит как небольшой заводик. Мы её реализуем, я деньги в оборот пущу — у меня поставки стройматериалов. Через полгода не просто квартиру — дом в Подмосковье купим. С камином, как вы хотели.
Я долго сомневался. Но Марина плакала, говорила, что боится за мое сердце. Мол, случится что — и никто воды не подаст. И я сдался. Сломался под её «папочка, мы же ради тебя стараемся».
Сделку Виктор проводил сам. Сказал, что через ячейку и наличными будет быстрее, чтобы налоговая не задавала лишних вопросов. Сумку с деньгами он запер в своем сейфе в Митино, куда мы временно переехали «перекантоваться до сдачи дома».
В тесноте однушки я быстро стал лишним. Сначала из холодильника исчезла колбаса, потом мне запретили включать телевизор после десяти вечера.
— Дед, ты храпишь, — морщился Виктор, проходя мимо моего раскладного кресла на кухне. — И вообще, свет в туалете за собой выключай. Счётчик не казенный.
Марина прятала глаза. Она всё чаще молчала, когда муж хамил мне в лицо. А вчера я случайно услышал их разговор.
— Витя, ну нельзя так с ним, — шептала дочь. — Квартира-то его была.
— Была, да сплыла, — отрезал зять. — Бабки в деле, квартира новая на мою мать оформлена. А Петровича в приют определим. Я уже договорился, под Рязанью есть местечко для таких... доживающих. Скажем, маразм у него. Видела, как он вчера с портретом Галины разговаривал? Всё, Надь, тема закрыта.
Я сидел в «Ниве» и смотрел на свои руки. Пальцы в мазуте, ногти потрескавшиеся. Сорок лет у станка. И вот — «доживающий».
Я обернулся к заднему сиденью. Тот самый мешок. Черный, матовый. Я рванул скотч, которым была замотана горловина. Под ворохом старых газет и тряпья лежали они. Банковские пачки. Пятитысячные, стянутые резинками. Плотные кирпичи моей жизни.
Сверху лежал листок из школьной тетради.
«Папочка, родной, прости меня за всё. Я знаю, что он задумал. Он поставил везде камеры и слушает каждый вздох. Я подыгрывала ему, чтобы он не заподозрил, что я нашла ключи от сейфа. Это почти все деньги от квартиры. Забирай их и уезжай немедленно к тёте Вале в деревню. Он не знает адреса. Я приеду, как только смогу вырваться. Пожалуйста, живи. Я люблю тебя».
Горло перехватило. Слёзы, горячие и злые, потекли по щекам. Она не предала. Она спасала меня, играя роль перед его камерой.
Вдруг стекло двери содрогнулось от удара. Снаружи стоял Виктор. Лицо его было красным, перекошенным. Он уже обнаружил, что сейф пуст.
— Открывай, дед! — орал он, колотя в стекло мобильным. — Отдавай сумку!А то я тебя выкину из машины , старик!
Я посмотрел на него. Медленно, как учили на заводе при пуске станка, я нажал на кнопку блокировки. Потом повернул ключ. Двигатель «Нивы» отозвался уверенным рыком.
— Попробуй, Витя, — прошептал я.
Я включил первую передачу и резко нажал на газ. Машина дернулась, обдавая зятя облаком выхлопных газов. Он отскочил в сугроб, поскользнулся и растянулся, размахивая руками.
Я выехал со двора. В зеркале было видно, как он мечется по обледенелому тротуару, пытаясь вызвать такси. Но моя «Нива» уже входила в поворот.
Вечером я был уже за двести километров от города. У тёти Вали топилась печка. Я сидел за столом, а рядом на лавке лежал тот самый мешок. Теперь это были не просто деньги — это был шанс вытащить Марину.
Раздался звонок. Тот самый кнопочный телефон, который Марина сунула мне в карман еще утром.
— Алло? — голос Виктора был неузнаваем. В нем не было больше чванства. Только скулящая нота страха. — Павел Петрович... Пал Петрович, давайте договоримся. Маринка в полицию собралась, заявление пишет... О хищении, об угрозах. Сказала, если вы не подтвердите, что всё добровольно — она его подаст. Заберите заявление, папа... я всё верну, до копейки верну...
Я посмотрел на фотографию Галины, которую успел прихватить с собой.
— Поздно, Витя, — сказал я спокойно. — Мы с дочкой решили: ты теперь будешь «звездой» не в интернете, а в другом месте. Там тоже снимают, только в профиль и анфас.
Я нажал «отбой» и положил телефон на стол. В печке трещали дрова. Старая «Нива» под окном остывала, покрываясь инеем. Жизнь продолжалась, и теперь в ней не было места мусору.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!