Графин с крепким на столе запотел, а лица соучредителей расплывались в сытой ухмылке. Дмитрий Сергеевич Волков смотрел на всё это с тошнотой — квартальный отчет закрыт, цифры стоили ему двух бессонных недель, а радости — ноль. Чтобы хоть как-то сбить этот привкус пустоты, он прищурился на женщину, которая методично меняла пепельницы.
— Марина Юрьевна, — голос Волкова разрезал тишину. — Бросайте вы эти технические причиндалы. Пойдете со мной в субботу на аукцион в «Метрополь»? Хочу посмотреть, как вы впишетесь в общество, где туфли стоят как ваш годовой доход.
В зале повисла нехорошая тишина. Слышно было, как гудит кондиционер. Марина Юрьевна медленно распрямилась. Никакого смущения. Она вытерла руки о влажную ветошь, и Волков заметил, какие у неё длинные, сухие пальцы.
— Спасибо за приглашение, Дмитрий Сергеевич. Буду рада прийти. Встретимся там в семь.
Она кивнула и пошла к выходу, толкая перед собой тележку с химией. Волков остался сидеть с поднятым бокалом, чувствуя себя мальчишкой, который хотел пошутить, а в итоге сам оказался в дураках под ехидными взглядами замов.
В субботу в холле отеля Волков нервничал. Он ждал чего угодно: дешевого люрекса, густого макияжа, неловкости. Но из такси вышла женщина в темно-синем закрытом платье. Старое, фасон из тех времен, когда всё стоило копейки, но сидело оно на ней так, будто его шили в лучших мастерских Парижа.
— Не опоздала? — спросила она, поправляя выбившуюся прядь.
Весь вечер Волков чувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Марина не жалась к стенам. Она слушала оркестр, прикрыв глаза, а потом вполголоса намекнула дирижеру, что Рахманинов требует больше «мяса», а не этой салонной аккуратности.
— Ты кто такая? — выдохнул он, когда они отошли к фуршетному столу.
— Ваша сотрудница, Дмитрий Сергеевич. Пыль протираю в вашем кабинете.
Но в толпе уже пошел шепот. Две дамы в бриллиантах, чьи лица были натянуты пластикой до неузнаваемости, замерли: «Это же Марина Сокол! Прима из Петербурга! Боже, говорили, она совсем пропала после того испытания...»
Марина вздрогнула. Ее лицо вмиг стало серым, как пепел.
— Мне нужно уйти, — бросила она и почти побежала к выходу, заметно припадая на левую ногу.
Они сидели в прокуренном кафе на задворках, где пахло кислым тестом и дешевым табаком.
— Сокол — моя фамилия. Соколова в бумагах — чтобы не жалели, — Марина смотрела в чашку с мутным чаем. — Три года назад я была ведущей в Мариинке. Финальная сцена Одетты, прыжок... и звук, который я до сих пор слышу по ночам. Тяжелые повреждения, нога серьезно пострадала.
Она говорила это без тени жалости к себе. Рассказала, как продала квартиру в Питере, чтобы вытянуть мать после неизлечимой болезни. Как переехала в Москву, где её никто не помнит, и устроилась мыть полы.
— Ночью я — невидимка, Дмитрий Сергеевич. А днем даю уроки музыки детям в подвале у метро. За копейки, зато они слушают меня, открыв рты. Я на школу коплю. Свою. Чтобы без кредитов и взносов.
Волков смотрел на её руки — красные от холодной воды и химии, и понимал, что всё его состояние не стоит и грамма этой тихой гордости.
Следующие месяцы он не жил — ждал ночи. Чтобы просто посидеть с ней в пустом офисе. Чтобы услышать, как она смеется над его дурацкими бизнес-планами.
Но в ноябре в его кабинет вошли люди в черном. Инвесторы. Те, кто решал, будет ли его компания жить или пойдет с молотка.
— Дмитрий Сергеевич, — Игорь Викторович, седой и тяжелый, как бетонная плита, положил на стол распечатку из интернета. — Уборщица? Серьезно? Наши партнеры не поймут этого мезальянса. На кону контракт на такие суммы, что вам и не снились. Выбирайте: либо серьезный бизнес, либо эта... драма.
Вечером Волков рассказал всё Марине. Он не просил её уйти, но его молчание было громче крика.
— Не мучайся, Дима. Ты бизнесмен. А я — балласт, — она спокойно сняла спецовку. — Маме в Пскове хуже, я завтра уезжаю. Так лучше для всех.
Она ушла, а он в ту ночь подписал контракт. Деньги пришли на счет через неделю, но вкус у них был как у пыли.
Прошел год. Волков стал еще богаче. Купил дом, новую машину. Но каждый вечер он возвращался в пустую квартиру, где даже тишина казалась издевательской.
В декабре он сорвался. Нашел адрес, бросил всё и погнал в Псков.
Маленький домик на окраине утопал в снегу. Марина сидела у окна, обложенная книгами. У двери стояли костыли.
— Приехал всё-таки? — спросила она, не поднимая головы. — Зачем, Дима? Показать, какой ты успешный?
— Приехал сказать, что я дурак. Что все эти миллионы не стоят и часа разговора с тобой.
Он опустился на колено прямо на холодный пол, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел.
— Марина, я хочу построить ту школу. В Пскове, в Москве — где скажешь. Хочу, чтобы ты больше никогда не брала в руки швабру. Выйди за меня.
Она смотрела на него, и в её глазах не было прощения — только усталость.
— У меня серьезные проблемы со здоровьем, Дима. Прошлым летом случился несчастный случай на дороге, теперь нога почти не слушается. Я тебе зачем такая?
— Чтобы я снова начал чувствовать, что я живой.
Через два года. Зал Академии искусств в Москве был забит до отказа. На сцене маленький Сашка, сын дворника, которого Марина когда-то учила в подвале, теперь безупречно играл Вивальди.
Марина стояла за кулисами, придерживая рукой уже тяжелый живот. Дочка должна была появиться на свет весной. Врачи качали головами, говорили — чудо, после таких испытаний.
Волков сидел в первом ряду. К нему наклонился тот самый инвестор, Игорь Викторович.
— Знаешь, Волков, я тогда думал, что ты спятил. Но сейчас смотрю на твою Марину... Она ведь светится. И дети эти... это же круче любого бизнеса.
Дмитрий Сергеевич только кивнул. Он смотрел, как жена выходит на поклон, чуть прихрамывая, но с такой улыбкой, от которой в зале становилось теплее.
Он вспомнил тот вечер, когда в шутку пригласил уборщицу на вечер. И как потом он стоял перед ней на коленях в заснеженном Пскове.
И понял: это был самый важный контракт в его жизни, который он едва не провалил.
На улице кружил снег, а в зале звучала музыка. И в этой музыке не было ни капли фальши.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!