Январь в этом году выдался лютым. Термометр за окном показывал минус тридцать два. Воздух звенел от холода, птицы замерзали на лету.
Кирилл ворвался домой, чтобы забрать документы и теплые вещи для госпитализации. Врач скорой сказал прямо: «Это не просто обморок, это дистрофия. Нужно полное обследование в стационаре».
Он распахнул шкаф в прихожей. Пусто.
Пошарил по полкам. Где Пашкин пуховик? Где зимние ботинки Ани с мехом? Где его дубленка, черт возьми?
В шкафу висели только легкие осенние ветровки и какие-то тряпичные кеды.
— Лена! — его рев, наверное, слышали соседи на первом этаже.
Она вышла из спальни, кутаясь в плед. Вид у неё был торжествующий.
— Где зимние вещи?
— На помойке, — спокойно ответила она, глядя на него своими безумными, просветленными глазами. — Я вынесла всё сегодня утром, пока ты возил детей. Кожа, мех, пух — это боль убитых существ. Мы больше не носим на себе смерть.
Кирилл смотрел на неё и не верил. За окном минус тридцать. Дети в больнице. А эта женщина выбросила единственную защиту от мороза, потому что ей жалко гусей.
— Ты выбросила пуховики? В минус тридцать?
— Холод закаляет дух, — она улыбнулась, и от этой улыбки у Кирилла волосы зашевелились на затылке. — Человек — дитя природы, он не мерзнет, если чист изнутри. Я заказала вам куртки из эко-синтетики, из переработанного пластика. Придут через неделю. А пока потерпите. Это испытание вашей веры.
— Испытание? — тихо переспросил Кирилл. — Пашка в реанимации. У него сердце еле бьется от твоего «очищения». А ты выбросила их одежду?
— В реанимации он от твоей яичницы! — взвизгнула она. — Организм отторг яд!
В этот момент Кирилл понял: перед ним не жена. Не мать его детей. Перед ним враг. Опасный, фанатичный биоробот, у которого в голове вместо мозга — пророщенная пшеница. Разговаривать было не с кем. Любые аргументы разбивались о бетонную стену её «осознанности».
Он не стал её бить, хотя руки чесались так, что сводило пальцы. Он молча прошел в спальню, сдернул с кровати два теплых ватных одеяла.
— Ты куда? — насторожилась она.
— Я забираю детей. И мы сюда больше не вернемся.
— Ты не имеешь права! Они мои дети! Они должны жить по законам природы! — она кинулась на него, пытаясь вырвать одеяла.
Кирилл оттолкнул её — брезгливо, как чумную крысу.
— Их закон природы теперь — Уголовный кодекс. Статья «Оставление в опасности» и «Истязание». Молись, Лена, чтобы мне не дали опеку сразу. Хотя нет, не молись. Тебе ничего не поможет.
Он ушел, хлопнув дверью. В спину ему неслись проклятия про карму и возмездие Вселенной.
В частную клинику он привез детей, завернутых в одеяла, как беженцев. Врачи были в шоке.
— Дефицит массы тела тридцать процентов, — диктовал диагноз педиатр, пока медсестра ставила капельницу бледной Ане. — Железодефицитная анемия тяжелой степени. Белково-энергетическая недостаточность. Папаша, вы где были? В лесу жили?
— В аду, — коротко ответил Кирилл. — Пишите всё. Каждую царапину, каждый синяк, каждый дефицитный показатель. Мне нужна такая папка, чтобы ни один судья не усомнился.
Суд состоялся через месяц. Кирилл нанял лучшего адвоката, которого смог найти, потратив почти всю зарплату и заначку. Но оно того стоило.
На заседании Елена устроила шоу. Она пришла в каком-то балахоне, худая, с горящими глазами, и с порога начала обвинять судью (полную женщину в мантии) в «поедании мертвечины».
— Вы все гниете заживо! — кричала она, размахивая пучком петрушки, который притащила как доказательство «истинной еды». — Мои дети становились ангелами, а этот... этот монстр накормил их трупами коров! Он убил их души! Я требую запретить ему приближаться к детям!
Судья, брезгливо поморщившись, постучала молотком.
— Гражданка, сядьте. Приобщаем к делу медицинское заключение: у детей задержка физического развития, истощение. А также характеристику от психолога: «У детей сформирован страх приема пищи, навязано чувство вины за еду».
Решение было однозначным: развод, место жительства детей — с отцом. Матери — ограничение в правах до прохождения принудительной психиатрической экспертизы.
Полгода спустя.
Новая квартира была небольшой, но теплой. На кухне пахло так, как должно пахнуть в доме, где живут счастливые люди: наваристым борщом с чесноком и свежими котлетами.
Пашка, уплетая вторую тарелку, наконец-то был похож на нормального ребенка — щеки порозовели, под глазами исчезли круги. Аня макала хлеб в сметану и смеялась над шуткой отца.
— Пап, а мама... она поправится? — вдруг спросила Аня.
Кирилл посмотрел на дочь. Он знал, что Лена сейчас живет одна в их старой квартире, среди пустых стен, и, кажется, начала питаться одной водой, утверждая, что переходит на праноедение окончательно.
— Не знаю, Ань, — честно сказал он. — Но мы к ней не вернемся. Ешь котлету, пока горячая.
Дети ели. И этот звук — звон ложек о тарелки — был для Кирилла лучшей музыкой. Он вырвал их из лап безумия. А «осознанная» мама пусть очищается хоть до прозрачности. Главное — подальше от них.