Лес — это не просто скопление деревьев. Это отдельное состояние мира, его древняя, дышащая ипостась. Он живёт по своим часам, где рассвет может тянуться вечность, а век умещается в один вздох северного ветра. В лес нельзя прийти как в гости — в него можно только войти, и уже не выйти прежним. Он либо принимает тебя, впуская в свои тайные ритмы, либо навсегда оставляет за порогом, за которым лишь декорация из деревьев. Тех, кого принял, он медленно переделывает под себя. Ты учишься ходить не спеша, видеть не глядя, дышать в такт шелесту листвы. Ты становишься частью пейзажа — немой, внимательной, чуткой. И тогда, если лес захочет, он может показать то, что скрыто от пришлых глаз.
Лесу, что раскинулся за околицей нашего села, я отдал, кажется, не просто детство, а душу в придачу. С восьми лет не просто ходил туда — я там растворялся. Нет, это были не дремучие чащобы, а бескрайняя, холмистая лесостепь, где дубравы сменялись перелесками, а те уступали место полям, и всё это пространство дышало свободой, такой полной, что поначалу даже пугала. Ты вливался в этот мир постепенно, как в холодную воду родника, учась его неспешности, его молчаливому языку шорохов, запахов, изменений света. Оптимальная стратегия выживания здесь была проста: не нарушать, не спорить, наблюдать. Становишься частью фона — и фон начинает делиться с тобой секретами.
К той поре, о которой далее пойдет речь, когда повстречалось на пути что-то аномальное, у меня был не просто напарник, а брат, вернее, сестра по духу — Эрика, русская гончая. Существо, в котором инстинкт и разум сплелись в идеальный охотничий узел. Она выросла не в доме, не во дворе, а в полях, лесах, с молоком всосав запахи трав, зверя, свободы. Эта собака не знала страха. Гоняла овчарок, если те лезли не в своё дело. Однажды встала стеной между мной и выводком взбешённых кабанов, не отступая ни на шаг, лишь издавая низкий, стальной рык, от которого у хряка шерсть становилась дыбом. За волками порывалась, но я запрещал — не из жалости к волкам, а из разумной осторожности. Она была моими глазами, ушами и носом, продолжением меня в том мире, где человеческие чувства притуплены, не такие острые, как у зверя.
Случилось это в середине лета, в одну из тех волшебных, серебристых ночей, когда полная луна висит так низко, что кажется, вот-вот зацепится за верхушки сосен. Мы возвращались домой по старой грунтовой дороге, вьющейся между лесистых холмов. Справа чернела стена спящего леса, слева — редколесье, и сама дорога лежала открытая, залитая молочно-голубым светом, на котором можно было разглядеть каждый камешек. До дома — километров семь неспешного хода. Эрика, уставшая за день, трусила впереди метрах в пяти, её рыжая шерсть отливала серебром. В воздухе стояла благостная, соловьиная тишина, прерываемая лишь нашим мерным шагом.
И вдруг Эрика замерла.
Не остановилась — именно замерла, как статуя. Её тело напряглось, голова поднялась, ноздри жадно втягивали воздух. Взгляд был прикован не к кустам, а к пустому месту на дороге впереди, примерно на уровне её роста.
«Зверь?» — мелькнула первая, привычная мысль. Я нагнал её, посмотрел в ту же точку. Ничего. Абсолютная пустота. Луна заливала всё таким ясным, почти дневным светом, что тень от булавки была бы заметна.
Эрика сделала ещё шаг и снова встала. Теперь по её спине пробежала крупная дрожь, а шерсть на загривке медленно начала подниматься, образуя устрашающую гриву. Это был не охотничий азарт, а нечто иное — настороженность, переходящая в чистый, незнакомый ей ужас. Она не рычала, не лаяла. Она молчала, и от этого молчания по моей спине пополз холодок.
«Мистика какая-то…» — прошептал я себе под нос, но внутри уже что-то ёкнуло. Я видел эту собаку в десятках переделок. Видел, как она бросается на секача. Видел её бесстрашие. То, что происходило сейчас, не укладывалось ни в один из всех известных шаблонов.
Я сделал осторожный шаг вперёд, и тут Эрика совершила нечто немыслимое.
Она бросила меня.
Резко, истерично дёрнувшись назад, она отпрыгнула в сторону и заскулила. Не взвизгнула от боли, а именно заскулила — испуганно, жалобно, по-щенячьи. Этот звук, никогда не слышанный мной от неё, врезался в сознание острее любого крика. Она смотрела на меня, потом на пустое место в двух метрах впереди, и всем своим видом кричала: «Нет! Нельзя! Там смерть!» Причём смерть не физическая, а какая-то иная, непонятная ей — а значит, и мне.
Ледяная волна накрыла меня с головой. Разум цеплялся за рациональное: галлюцинация, усталость, игра света. Но в мире, где я вырос, есть железное правило: собака не врёт. Она может ошибаться, но не притвориться. Её тело, её инстинкты — самый честный на свете детектор реальности. Если Эрика видит угрозу, значит, она есть. Даже если я слеп.
«Что же она там такое видит, чего я не зрю? — лихорадочно сверлила мысль. — Собаки выдумывать не умеют. У них, кроме глаз, плюсом нюх и слух в помощь. А по её виду даже тормознутому понятно: стоит там что-то необычное, незнакомое. А значит — пугающее». Я вглядывался до рези в глазах, менял угол, прищуривался — на дороге ровным счётом ничего не было. Всё залито лунным светом, как на ладони. Рука сама потянулась к охотничьему ножу на поясе. Вытащил клинок, и полированная сталь холодно блеснула в лунном свете. Потеющие ладони скользили по рукояти. В голове, разумеется, тут же всплыли все байки про лесную чертовщину, что слышал от бывалых. Помнилось смутно, будто нечисть блеск стали недолюбливает. Стою, ловлю отблеск луны на лезвии, вперёд уставился, а сам думаю. Думаю, отчаянно.
Я стоял, вцепившись взглядом в эту точку пространства, пытаясь не видеть, а прочувствовать её. И чувствовал лишь одно — пустоту. Не отсутствие чего-либо, а активную, плотную Пустоту. Как будто в мире появилась дыра, затягивающая в себя не материю, а саму реальность.
Организм мобилизовался до предела. Зрение стало кристально острым, но периферическое исчезло — весь мир сжался до этого трёхметрового отрезка дороги. Я помню каждый камень, каждую травинку на нём. Эта картина впечаталась в память кислотой. Внутри шла гражданская война: холодный расчёт опытного лесовика («оцени, обойди, забудь») схлестнулся с древним, спинномозговым страхом перед Незримым. Собака выла тихо, у меня за спиной.
Тут вступила в дело профессиональная привычка — анализ. Любой легавый пёс носит в крови «пойнтерскую» стойку на дичь. Да и на каждого зверя — от зайца до лося — у гончей свой, уникальный тембр голоса, своя манера гона. По этому лаю я безошибочно определял, за кем идёт собака в чаще, даже когда не видел её. Исключение — человек. На людей охотничьи псы не брешут попусту. Моя при виде чужого всегда напрягалась, сначала считывала мою реакцию, и только если я не подавал внятного сигнала, издавала короткий, низкий, предостерегающий рык. Здесь же был жалобный, почти панический скулеж. Это не укладывалось ни в один звериный сценарий.
Исключалось всё. Оставалось НЕЧТО. Не из этого леса. Может, из тех самых рассказов отца-егеря, про то, как в этих местах иногда что-то жуткое «водит». Не по кругу водит, а уводит в сторону, за границы знакомой карты, хотя заблудиться здесь, зная каждый ручей, невозможно в принципе.
Тупик. Вперёд идти — жуткий страх собаки был железным аргументом против. Назад — бессмысленно. Бросить Эрику — даже мысли такой не возникло.
И в этот момент настроение Эрики переломилось.
Словно невидимый выключатель щёлкнул. Она замолчала, потрясла головой, будто стряхивая оцепенение, и… спокойно, деловито подошла к тому самому месту. Не ближе, чем на пять метров. Обошла его полукругом, тщательно обнюхивая воздух, но уже без паники. Потом посмотрела на меня. В её глазах читалось: «Чего встал? Путь свободен. Пошли». И она пошла вперёд, как будто последние десять минут кошмара были исключительно моей галлюцинацией.
Я, ошеломлённый, последовал за ней, чувствуя, как ледяной ком в животе постепенно тает. Проходя осторожно мимо рокового места, я не почувствовал ничего. Ни холода, ни страха. И не увидел ничего. Только лунный свет лежал на пыльной грунтовке.
Больше ничего подобного не случалось. Эрика прожила долгую жизнь, ни разу не показав и тени того животного ужаса. А я до сих пор гадаю, что же стояло на нашем пути той ночью. Невидимая граница? Страж какого-то иного удела, на который мы по незнанию посягнули? Или сама Лесная Сторона на минуту приоткрылась, чтобы напомнить: твои карты здесь недействительны, а твоё знание — лишь тонкая плёнка на бездне древнего знания? Так и не узнаю. Но с тех пор, гуляя под луной, я иногда останавливаюсь и внимательно смотрю не только на деревья, но и на пустое пространство перед собой. На всякий случай. Вдруг оно смотрит в ответ.
Рассказ по мотивам истории, которой поделился Серый Пес
Это не единственная история с подозрительной собакой. Читайте рассказ-Доберман, что-то непонятное и килограмм вырезки
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг 1) Шок и трепет в таёжной глуши. 2) Преодолевая страх, 3)Невероятная мистика, 4)Загадки времени/пространства, 5)Харчевня у поганых болот. Страшная история охотника