Вика была уверена, что любит своего мужа больше жизни.
Она повторяла это про себя, как мантру, каждый раз, когда Артём возвращался домой позже обычного, пахнущий кофе из круглосуточного «Старбакса» и усталостью крупного проекта. Она повторяла это, когда он засыпал на диване с ноутбуком на коленях, когда забывал про годовщину их первой встречи, когда в ответ на её «я тебя люблю» отвечал рассеянным «угу, я тоже». Она повторяла это даже тогда, когда уже не чувствовала внутри того самого тепла, которое раньше разливалось по груди при одном его взгляде.
Вика любила говорить себе, что это нормально. Что после восьми лет брака страсть превращается в надёжность, в привычку, в тихую уверенность, что завтра этот человек снова будет варить ей кофе ровно в 7:12 и молча класть рядом телефон с включённым будильником. Она гордилась этой уверенностью. Она считала её признаком настоящей, взрослой любви.
А потом появился он.
Его звали Даниил.
Вика до сих пор не могла привыкнуть произносить это имя вслух без того, чтобы горло не сжималось. Даниил. Даже в мыслях это слово звучало как удар колокола — низко, долго, необратимо.
Они познакомились в самом банальном месте — в очереди за кофе в маленькой кофейне на углу Большой Морской и Невского. Вика стояла третьей, нервно теребила картонный стаканчик из-под предыдущего латте, потому что Артём утром сказал: Сегодня точно придёшь пораньше? Она кивнула, хотя уже понимала, что опять задержится на работе. И вот в этой очереди, между «капучино без сиропа» и «матча с овсяным», кто-то тихо, но очень отчётливо произнёс за её спиной:
— Вы уронили.
Она обернулась.
Он держал в пальцах её пропуск — синий пластик с фотографией, на которой она выглядела моложе и серьёзнее, чем была на самом деле. Пропуск, который она даже не заметила, как выпал из кармана пальто.
— Спасибо, — сказала она и взяла карточку.
Их пальцы соприкоснулись меньше чем на полсекунды.
Но этого хватило.
Она запомнила его глаза — тёмно-серые, с очень чёткой границей между радужкой и зрачком, будто кто-то обвёл их тонкой чёрной линией. Запомнила, как он чуть наклонил голову, когда улыбнулся — не широко, а так, словно знал что-то, чего она ещё не знала. Запомнила запах — не одеколон, а именно запах человека: тёплая кожа, немного хвои от шарфа, чуть-чуть горького шоколада.
Она вышла из кофейни, а через три минуты поняла, что не помнит, какой кофе заказывала.
На следующий день он был там же.
Не специально — просто совпадение. Или уже не совпадение.
— Опять вы, — сказал он вместо приветствия.
— Опять я, — ответила она и почувствовала, как щёки горят.
Они простояли в очереди лишних семь минут, потому что оба заказывали медленно, будто тянули время. Разговор был ни о чём: погода, пробки на Литейном, новый ремонт на станции «Гостиный двор». Но каждое слово казалось наэлектризованным. Когда он спросил: «А вы всегда пьёте латте без сахара?», она вдруг поняла, что он запомнил её вчерашний заказ.
Это было уже не совпадение.
Третья встреча случилась через четыре дня. Уже не в кофейне. В книжном на Фонтанке. Вика искала подарок для племянницы — какую-нибудь не слишком детскую, но и не слишком взрослую книгу. Он стоял у полки с современной прозой и листал томик, который она сама недавно читала и бросила на середине.
— Не дочитали? — спросил он, не поднимая глаз.
— Откуда вы знаете?
— У вас взгляд человека, который предал любимого автора.
Она засмеялась — неожиданно громко для себя. Он поднял глаза. И всё.
Они вышли из магазина вместе.
Шли по набережной, хотя оба жили в другую сторону. Говорили о книгах, о музыке, о том, как странно устроен город, который одновременно давит и спасает. Когда стало совсем темно и холодно, он снял свой шарф и накинул ей на плечи. Она не сопротивлялась.
— Мне нужно домой, — сказала она тихо, когда они остановились у канала.
— Я знаю, — ответил он.
Но ни один из них не сделал шаг в сторону метро.
Они стояли так минут десять. Просто стояли. Он не пытался её поцеловать. Она не пыталась уйти. Просто дышали одним воздухом, и этого было невыносимо много и невыносимо мало одновременно.
Потом она всё-таки ушла.
Вернулась домой в половине двенадцатого. Артём уже спал. На кухонном столе стояла тарелка с нарезанным тортом и записка: «Оставил тебе кусок с кремовыми розочками, купил сегодня чаю. Спокойной ночи». Вика долго смотрела на эту записку, пока глаза не начали слезиться. Потом аккуратно убрала торт в холодильник и пошла в ванную. Долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя чужой запах хвои и шоколада.
Но он уже въелся в кожу.
Следующие недели были похожи на лихорадку.
Они не назначали свиданий — это слово казалось слишком грубым, слишком определённым. Они просто «пересекались». В кофейне. В книжном. На набережной. Один раз — в маленьком зале филармонии, где он сидел через три ряда от неё и всё равно нашёл её взгляд в темноте. После концерта они вышли на улицу и просто пошли — без цели, без направления. Шли, пока ноги не замёрзли.
Он никогда не спрашивал про её мужа.
Она никогда не говорила.
Но молчание это было красноречивее любых слов.
Однажды, уже в начале декабря, когда город утопал в гирляндах и мокром снеге, они зашли погреться в маленькое кафе на Моховой. Там было тепло, пахло корицей и старыми книгами. Они сели у окна. Заказали два чая. И впервые за всё время он спросил:
— Ты счастлива?
Вика долго смотрела в чашку. Потом подняла глаза.
— Я думала, что да. Очень долго думала.
— А теперь?
— Теперь я не знаю, что это вообще значит — быть счастливой.
Он кивнул, как будто именно этот ответ и ждал.
— Я тоже не знаю.
Они молчали долго. Потом он сказал тихо, почти шёпотом:
— Я не хочу быть причиной, по которой ты разрушишь свою жизнь.
— А я не хочу, чтобы ты исчез, — ответила она и сама удивилась, как честно это прозвучало.
Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Не сильно. Просто чтобы она почувствовала тепло.
— Тогда давай просто будем. Пока можем.
Она кивнула.
И в тот вечер впервые позволила себе подумать вслух то, что уже несколько недель жило внутри:
— Я не знаю, как дальше жить, зная, что ты существуешь.
Он ничего не ответил. Только крепче сжал её пальцы.
Прошёл ещё месяц.
Новый год они оба встретили дома — она с мужем и его родителями, он с сестрой и маленькой племянницей. Но в 00:07, когда все кричали «с Новым годом» и открывали шампанское, Вика вышла на балкон якобы подышать. Телефон завибрировал.
«Ты слышишь, как хлопают салюты?» — написал он.
«Да. А ты?»
«Да. И я думаю о тебе».
Она стояла на балконе в одном платье, мёрзла, но не могла уйти. Писала ему, пока пальцы не онемели. А потом вернулась в комнату, улыбалась всем, целовала мужа в щёку, говорила тосты — и всё это время внутри неё жила другая жизнь. Тайная. Яркая. Невыносимая.
В середине января случилось то, чего они оба боялись и одновременно ждали.
Артём пришёл домой раньше обычного.
Вика сидела на кухне с телефоном в руках — только что отправила Даниилу фотографию заснеженного фонаря у подъезда. Услышав ключ в замке, она быстро заблокировала экран. Но было уже поздно.
Артём остановился в дверях.
— Кто это? — спросил он спокойно. Слишком спокойно.
Вика молчала.
— Вика. Я спрашиваю — кто это?
Она посмотрела на него — на человека, с которым прожила восемь лет, с которым делила постель, холодильник, планы на будущее, — и вдруг поняла, что не может ему соврать. Не сегодня.
— Его зовут Даниил, — сказала она тихо.
Артём кивнул. Один раз. Потом повернулся и пошёл в комнату. Вика услышала, как он открывает шкаф, как достаёт спортивную сумку. Через двадцать минут он вышел в коридор уже с этой сумкой через плечо.
— Я поживу у родителей какое-то время, — сказал он. Голос был ровный, но глаза — красные. — Когда будешь готова говорить… позвони.
Он не хлопнул дверью. Просто закрыл её очень тихо.
Вика осталась одна посреди квартиры, в которой восемь лет назад они вместе клеили обои и смеялись, потому что у обоих были перепачканы волосы клеем. Она села на пол в коридоре и заплакала — некрасиво, громко, до икоты.
На следующий день она встретилась с Даниилом.
Они сидели на той же лавочке у канала, где когда-то он накинул ей шарф. Только теперь было уже не холодно — январь вдруг подарил оттепель.
— Он ушёл, — сказала она.
Даниил долго молчал.
— Я не хочу, чтобы ты уходила от него из-за меня, — наконец произнёс он.
— Я уже ушла. Не из-за тебя. Из-за того, что больше не могла притворяться.
Он повернулся к ней. В глазах было столько боли, что Вика испугалась.
— Я тоже не могу притворяться, — сказал он. — Но я боюсь, что ты потом возненавидишь меня за всё это.
— Я боюсь того же.
Они сидели молча. Потом он взял её руку — так же, как в кафе, только теперь уже не осторожно.
— Тогда давай попробуем. Не торопясь. Без обещаний на всю жизнь. Просто попробуем быть честными. С собой. Друг с другом.
Вика кивнула.
Она не знала, что будет дальше.
Не знала, останется ли Даниил через год, через пять лет. Не знала, вернётся ли когда-нибудь Артём. Не знала, простит ли она себя сама.
Но в тот момент, сидя на холодной лавочке, чувствуя тепло его ладони, она впервые за много месяцев ощутила, что жива. Не комфортна. Не правильна. Не «всё как у людей». А именно жива.
И это чувство оказалось страшнее и прекраснее всего, что она знала до этого.