Плавание: повесть о вечной жизни на Манхэттене (ГЛАВА ВОСЬМАЯ)

Песня сатиров

- Что же будет дальше, Джулиано? - спросил его А.

Они не спеша шли рядом по шестой улице на запад. Вокруг не было ни души, только впереди по авеню Би иногда проезжали машины. Предрассветная тишина разлилась по городу.

- Я совершенно не хочу об этом думать! - возмутился Джулиано. - Завтра я устрою naked party. Я так хочу, чтобы ты увидел, какой она стала. Вы ведь уже знакомы - она рассказала мне.

Услышав эти слова, он понял, что его хитрый друг намеренно делал вид, что не знает этого. И, вопреки его желанию, улыбка появилась на лице А. Джулиано тоже улыбнулся очаровательно, взглянув на него.

- Для нее это будет сложная встреча, - добавил он, - Но что у тебя, мой друг? Как ты провел эти семь дней?

- У меня ничего особенного, - ответил А., - Все по-прежнему. Пишу Анну...

- Будешь рисовать ее еще?

- Да…

- Это скучно…

- Скучно, - с новой улыбкой согласился он, - Но что я могу сделать?

- Рисовать кого-нибудь другого, - ответил Джулиано. - Ее ведь не обязательно выгонять из-за этого. У тебя теперь достаточно денег, чтобы содержать не только Анну, но и кого-нибудь еще.

- Боюсь, что еще одна женщина добьет меня!.. - засмеялся А.

- Что ты говоришь, мой мальчик! Никогда не поверю в это! Я видел тебя на выставке с Анной и Захрой, и это выглядело чрезвычайно органично. Не знаю как, но ты сумел настроить их перед этим таким образом, что они были всем довольны и смотрели на тебя - как на бога! Я горжусь тобой.

В этот момент они подошли к авеню Эй и рядом притормозило пустое такси.

- Ты не против? - спросил Джулиано, открывая заднюю дверь, - Ужасно хочу вернуться к своей Беатриче!..

Они моментально доехали до Гринвич-Виллиджа, Джулиано напомнил на прощание:

- Приходи в полночь!

Выйдя из такси у своего крыльца, А. окинул взглядом знакомую улицу, наполненную мглой рассвета. И вдруг он заметил лежащего в цветах человека.

У него были светло-золотые прекрасные чуть вьющиеся волосы. Лицо - невероятной красоты. Глаза его были плотно закрыты и бледные губы сжаты. Наш герой подошел и наклонился над ним.

Он был одет в светло-розовые джинсы, белые высокие конверсы и белую майку с красными тесемками вдоль выреза и по краям рукавов. Он лежал в гуще цветов и папоротников, картина эта была так прекрасна, и скользнула мысль - вдруг этот совсем молодой человек мертв. Осторожно он дотронулся до него рукой и сказал:

- Ты меня слышишь?

Но тот не отозвался и не двигался. А. попытался нащупать его пульс, но не смог ничего понять. Он приложил руку к его шее, и тогда ему стало страшно - кожа прекрасного незнакомца казалась холодной, как покрытые росой цветы. А. не почувствовал в нем никакой жизни. И ему вспомнилась история Йолин - ее нашли на улице без сознания. И он вообразил - так же кто-то увидел пленительно-красивую молодую девушку, уснувшую вечным сном, и не мог поверить в то, что она никогда не откроет глаза.

Он стал пытаться разбудить его, пытался говорить с ним, но все было бесполезно. И все же его не оставляла надежда, что этот человек еще жив, и А. быстро поднялся домой, разбудил Анну и спустился обратно на улицу вместе с ней.

- Ты ведь видела, как выглядит передоз, правильно? - взволнованно спрашивал он.

- Сотню раз, - недовольно хмурясь, кутаясь в свой короткий бледно-желтый халат, ответила она.

Осмотрев прекрасного незнакомца (который, как прежде, лежал без движения в сгущающемся тумане, в полумраке, но с каждой секундой становилось все светлее, и уже слышалось громкое пение радостных птиц, улица была также пуста), она с уверенностью сказала, что он жив.

- Может, вызвать скорую? - спросил ее мнения А.

- Ты с ума сошел?! Какое нам дело?! Очнется и пойдет домой.

- Нужно отнести его к нам, - решил А.

- Вот это уж совсем глупо! - воскликнула Анна, - Если он подохнет у нас дома? Что мы будем делать?!

Но разубедить его она не смогла. Затаскивая незнакомца вверх по лестнице, он с грустью подумал о том, что за этот год из-за кокаина стал втрое слабее и почти таким же худым и бледным, как этот светловолосый юноша. Уложив его на диван, А. сел напротив и стал заворачивать косяк. Анна распахнула дверь на террасу, чтобы в комнату проник утренний воздух, заварила ему свежего чая во френч-прессе и ушла дальше спать. Он просидел около незнакомца полчаса, размышляя о своей жизни.

Он думал про девушку в теннисных туфлях, вспомнил рассказ Джулиано и понял, что она пришла на его выставку для того, чтобы снова встретиться с ним. Она все-таки решилась. Видимо, ее мать получила приглашение, и Даша не могла проигнорировать это совпадение. Всплыли вдруг строчки из Блока, из Песни Ада, отчего на его лице появилась грустная улыбка: я на земле был брошен в яркий бал, и в диком танце масок и обличий забыл любовь и дружбу потерял… где спутник мой?.. о, где ты, Беатриче?.. иду один, утратив правый путь, в кругах подземных, как велит обычай, средь ужасов и мраков потонуть…

В этот момент спящий вдруг произнес тихо какие-то слова, но А. не смог разобрать их. Глаза были по-прежнему закрыты, но губы уже чуть порозовели.

Наш герой отправился спать. Но долго еще лежал и прислушивался, и думал о Джулиано и всех его соблазнах, и о том, что хотел бы получить обратно портрет Лизы и повесить его в своей гостиной.

С этой мыслью он заснул, предчувствуя, что должен увидеть сон, который прекратит все его мучения, сотрет все ненужные воспоминания и даст ему увидеть ту красоту, к которой он всегда стремился, но когда Анна разбудила его со словами: “Он проснулся!”, А. забыл сон, который видел, резко вскочил и последовал за ней.

Незнакомец сидел на диване и оглядывался.

- Как я сюда попал? - спросил он, увидев Анну и А.

Его глаза были светло-зелеными, бледное арийское лицо и золотые волосы освещены солнцем.

- Я нашел тебя на улице, - ответил А., - Ты лежал за оградкой, в клумбе, среди цветов.

- Ты должен был оставить меня там, - с улыбкой сожаления ответил он.

- Ты что-нибудь хочешь? - взволнованно спросила Анна.

- Хочу туда, - указал он на террасу, откуда в комнату влетал свежий ветер и голоса птиц.

- Ты сделаешь кофе? - обратился А. к Анне, - Я перенесу туда стол.

- Что у тебя за акцент? - спросил таинственный гость, хватаясь за другой край стола.

- Я из России. А ты?

- Из Швейцарии. Монтрё, - ответил он, - Знаешь этот город?

- На берегу Женевского озера… - вспомнил А., после чего назвал свое имя, и молодой швейцарец сказал свое - Мартин.

Ему почему-то казалось, что, назвав свое имя, незнакомец утратит таинственность, и взгляд его перестанет быть таким странным и холодным. Но этого не случилось.

- Это твоя girlfriend? - поинтересовался он, когда они разместили стол в центре террасы.

- Да.

- Вы живете вместе?

- Да, - улыбнулся А.

В этот момент Анна выглянула из гостиной и спросила по-русски:

- Какую скатерть?

- Нужно застелить красной скатертью, - вдруг проговорил, как будто ни к кому не обращаясь, Мартин.

- Красную, - ответил ей А.

Анна внесла однотонно-красную льняную скатерть, покрыла ею деревянный стол, затем принесла большую вазу в форме цилиндра с букетом, состоящим из множества желтых и белых нарциссов.

- Купила на Брайтоне, - сказала она.

Мартин наблюдал за этим совершенно спокойно. Затем Анна принесла две фарфоровые чашки (с блюдцами), полные кофе с молоком.

- Я тебе сделала - как ему, с молоком, я не знаю, как ты пьешь… - после чего обратилась к А. - Я пойду, уже опаздываю, кофе по дороге попью.

И она отправилась по своим волонтерским делам. А. очень обрадовался этому, и Мартин, заметив , улыбнулся, опустив газа.

- Как ты себя чувствуешь? - обратился к нему А., - Когда я нашел тебя, думал, что ты мертв.

- Я чувствую себя прекрасно, - ответил гость, взглянув на зелень дворика и голубое солнечное небо. - У тебя есть сигареты?

- Я скручу косяк, - предложил А.

- Великолепно, - ответил Мартин.

А. ушел с террасы, и вернулся не только с травой и курительными принадлежностями, но и с пакетом кокаина.

- Jesus! - сказал Мартин, увидев пакет, затем поднял глаза на А.- You’ve saved my life.

Как только он принял совсем немного кокаина, на его лице появились яркие краски, особенно яркими стали губы.

- Да, я вернулся… - с облегчением вдохнул утренний воздух Мартин и откинулся на спинку, лениво свесив одну руку, а другой провел по своим золотым волосам. - Я, наверное, выгляжу ужасно…

- Лучше всего ты выглядел, когда лежал среди цветов, - улыбнулся А. - Я художник. Ты согласишься мне позировать? Я хочу написать твой портрет.

- Мой портрет? Nude? - спокойно спросил он.

- Я последнее время пишу ню, - ответил художник, - Но женщин.

- Только женщин?

- Да, только женщин, - ответил А., передавая ему косяк

- Так и подумал сразу, - сказал Мартин, и когда принимал косяк из его пальцев, то (как показалось А.) намеренно слегка коснулся его руки. - Когда очнулся, был уверен, что попал к какому-нибудь старому извращенцу… Это удачно, что нашел меня ты, а не кто-то другой…

- Что с тобой случилось вчера?

- Ничего особенного, - улыбнулся он.

- Ты живешь на Манхэттене?

- Да, сейчас на Манхэттене. У одной своей знакомой. Она уехала и оставила мне свою квартиру. Но, похоже, я потерял сегодня ночью ключ… Придется лезть в окно… по пожарной лестнице, через соседей… Хорошо, что я всегда оставляю окна открытыми. Меня это уже много раз выручало…

- Ты давно в Нью-Йорке?

- Давно? Не знаю, - с улыбкой разглядывая нарциссы, ответил Мартин, - Какой сейчас год?

- Две тысячи тринадцатый, нет, четырнадцатый, - также улыбаясь, сказал А.

- Видишь - ты сам не знаешь!

А. засмеялся и снова спросил:

- Как ты попал сюда?

- Как я оказался на Манхэттене? Понятия не имею. Однажды очнулся в чьей-то квартире, посмотрел в окно - а там Эмпайер Стэйт Билдинг. Ужасное зрелище, я тебе скажу…

Он говорил это с иронией, но при этом лицо его было совершенно серьезным, и зеленые глаза внимательно смотрели на А.

- Сколько тебе лет? - ему казалось, что Мартину, может быть, двадцать один или двадцать два, но не больше.

- Двадцать один. А тебе?

- Двадцать девять.

- Ты выглядишь моложе.

- Это из-за наркотиков, - сказал А., - За год в Нью-Йорке я стал выглядеть значительно моложе. Когда мне было двадцать четыре, я выглядел старше, чем сейчас.

- Ты приехал сюда вместе с этой девушкой? - спросил Мартин.

- Нет, она живет у меня всего месяц.

- Для Манхэттена это целая вечность, - сказал он.

- Да, у меня примерно такое чувство. Как будто она всегда жила у меня.

- А где твои картины? Можно мне посмотреть?

- Здесь сейчас нет ни одной... Если тебе интересно, ты можешь посмотреть на сайте Музея Современного Искусства. Там сейчас моя выставка... Свежие работы в мастерской.

- Я посмотрю, - сказал он, - У тебя, наверное, есть дела, так что я пойду…

- У меня нет никаких дел. Может, выпьем? - предложил А.

- А что у тебя есть?

- Пойдем посмотрим…

И они отправились на кухню, А. открыл створку кухонного шкафа, где стояли бутылки.

- Я хочу шампанское, - потребовал Мартин.

- Откроешь? Бокалы там. Я включу музыку. Хочешь что-нибудь или я сам выберу?

- Включи что-нибудь русское. Никогда не слышал, - ответил он и раздался громкий хлопок.

А. включил Кино.

- Постой... - послышался голос, - Не уходи... мы ждали лета... пришла зима.. мы заходили в дома, но в домах шел снег... мы ждали... завтрашний день... каждый день ждали... завтрашний день... мы прячем глаза за шторами век... в наших глазах - крики вперед... в наших глазах - окрики стой... в наших глазах - рождение дня... и смерть... огня... в наших глазах - звездная ночь... в наших глазах - потерянный рай... в наших глазах - закрытая дверь... что тебе нужно - выбирай…

- Этот голос полон темноты, - сказал Мартин задумчиво, - Он умер молодым?

- Да.

- Мне нравится. О чем он поет?

А. перевел ему второй куплет, пока Виктор Цой пел его, а затем и припев.

- Мы выходили под дождь и пили воду из луж, - повторил Мартин понравившуюся ему строчку, - Я делал это. Seriously. Пару дней назад. Или это было давно...

Он мрачно улыбнулся, и глаза его в это момент показались темно-зелеными.

- Пойдем обратно и примем еще, - сказал А., и опять наполнил их бокалы.

- Если начинать день с шампанского, - весело сказал Мартин, после того как выпил одним глотком половину бокала, направляясь к выходу на террасу, оглядываясь на А., который шел следом с бутылкой и бокалом в руках, - То придется пить его весь день.

- Да, если начинать с кокаина…

- Это уж само собой. Ты действительно спас мне жизнь сегодня. Если бы у тебя не оказалось кокаина, я бы умер! Сделаешь еще косяк?

Они приняли кокаина (и на этот раз Мартин принял столько же, сколько и А.).

- Да, я чувствую себя совершенно прекрасно! - сказал он после.

А. смотрел на него, разглядывая его черты, и все более восхищался: редкой гармонии, благородству и юности его лица. Но темные тени уже лежали под глазами, и почти незаметная капля крови в уголке рта - художник заметил ее и подумал, что этот человек, возможно, болен какой-либо болезнью, и с ним нельзя курить один косяк на двоих.

- Так значит, ты рисуешь женщин? - спросил гость после паузы, во время которой расслабленно разглядывал все вокруг, пока А. закручивал косяк.

- Не только, - ответил А., передавая ему косяк (и тот опять прикоснулся к нему, как будто случайно), - Ты не интересуешься женщинами?

Он не ответил.

- Мне нравятся женщины, - так же спокойно сказал художник, - Я не понимаю гомосексуальности. Это неестественно.

- Я от кого-то слышал, - с улыбкой проговорил гость, заложив руки за голову, улыбаясь солнцу, - Что, если размышлять логически, то все способы получить физическое удовольствие, которые не ведут к рождению детей, являются извращениями. В том числе и поцелуй.

- Да, это сказал Фрейд, - согласился А., - Но в том-то и дело, что логика здесь не поможет.

- Я не сошел с ума, - продолжая быть полностью спокойным, сказал на это Мартин, - Я просто не люблю женщин. Они используют секс как способ получить что-либо. Какой смысл заниматься сексом с тем, кому ты неприятен? Или с тем, кто неприятен тебе? Я негативно отношусь к насилию. Многим это нравится. Я знаю таких людей. Но не мне. Тебе нравится насилие?

Этот вопрос был настолько неожиданным, что А. не смог сразу ответить, и увидев его замешательство, Мартин удивленно поднял темно-золотые брови:

- Тебе правда нравится насилие?

- Я не могу знать этого точно, - осознал наконец свои мысли А., - Так как никто никогда не отказывал мне. Да... мне все больше хочется, чтобы какая-нибудь женщина отказала мне, и тогда она стала бы для меня по-настоящему желанной.

- Не отказывали женщины? Ты смеешься? Это мы вынуждены им отказывать. Кстати, точно так же ты не можешь знать точно, понравится ли тебе...

- Я не хочу этого знать, - с улыбкой перебил его А. и стал делать новые дорожки.

- Ты угощаешь меня кокаином, - хитро улыбнулся Мартин, - Но при этом не хочешь от меня ничего. Это выглядит странно. Меня это пугает.

- Да, я знаю, как это выглядит. Но я угощаю не просто так. Мне нужно как минимум несколько часов твоей жизни, чтобы написать портрет.

- Несколько часов?

- Или два-три дня.

- У тебя нет здесь вообще ничего? Совсем никаких рисунков?

- Должны быть эскизы....

Он принял свое и вышел с террасы. Нашел в ящике стола стопку карандашных рисунков, частично залитых кофе, сделанных на кастинге Джулиано, и принес их Мартину. Тот некоторое время рассматривал, говоря:

- Одни женщины!.. This is fucked up!..

Затем положил их на стол и сказал:

- Хорошо, я согласен... Ты не против, если я схожу в душ?

- Конечно, нет, - ответил А., ни о чем не подозревая.

Пока Мартин был в душе, он выкурил сигарету, думая, как это хорошо, что Анна не все время проводит дома, и о своей удаче: вдруг нашелся этот падший, но все еще красивый молодой человек, и получится просто из ряда вон выходящий портрет. Он воображал его. Он видел в нем самого себя, каким бы он мог быть… Потом жгучее воспоминание о ночном посещении запретного сада навеяло мысль о том, что сегодня вечером нужно идти к Джулиано. Он услышал голос Мартина:

- Можно, я возьму что-нибудь из твоей одежды?

Но А. в точности не разобрал, что он сказал, встал и направился туда, откуда звучал голос - из спальни.

В лучах солнца стоял обнаженный - настолько прекрасный, что А. замер. Его тело было совершенным. Но суть не в том, как он выглядел, а в том, как он чувствовал себя - он знал, что он слишком красив, и что все видят это. Он улыбнулся спокойной улыбкой, в пол оборота глядя на художника, и сказал:

- Разве ты не хочешь прикоснуться ко мне?

- Я хочу избежать этого, - строго сказал ему А.

- Тогда ты не возражаешь, если я возьму что-нибудь из твоей одежды? - как ни в чем не бывало спросил он.

- Все, что хочешь.

- I want you, - ответил он.

- Это невозможно, - сказал А. и вышел из спальни.

Он вернулся на террасу с мыслью о том, что идея рисовать Мартина была не такой уж хорошей. Но было уже поздно что-то менять, кроме того, еще больше захотелось использовать его красоту. И он подумал о том, что этот портрет будет самым сложным из всех, потому что красота этого человека пугает.

- Ну, я пойду, - услышал он из-за спины голос, показавшийся змеиным шипением, и быстро оглянулся.

Мартин был одет в его голубые узкие брюки и майку-поло цвета кофе с молоком.

- Ты не против, если я возьму у тебя кокаина? - спросил он без какого-либо стеснения. Видимо, он задавал это вопрос не первый раз.

- Да, я отсыплю, - ответил А.

Пока он делал это, солнце потускнело, скрывшись за наплывавшим с юго-запада серо-белым облаком, а божественно-прекрасный златокудрый юноша со змеиными глазами и надменной улыбкой на бледно-красных губах, не спеша взял из пачки сигарету, пристально, так пристально глядя на А., и зажег ее.

- Разве я не самый красивый человек, которого ты в жизни встречал? - спросил он, когда А. наконец поднял на него глаза.

- Это правда, - ответил А., протягивая ему кокаин, - Я хочу запечатлеть эту красоту. Красивые мужчины встречаются значительно реже, чем женщины. Даже на Манхэттене. Кстати, ты не смотрел фильмы Висконти?

- Нет, - ответил он с явным интересом, - Это ведь старый итальянский режиссер?

- Он умер давно. Его главный актер жив до сих пор. Хельмут Бергер. Он уже стар, а в молодости был… ну ты увидишь. Про него писали, что он показал магическую силу порока.

- Я посмотрю, - улыбнулся Мартин.

Они договорились о том, что завтра в два часа он придет в мастерскую. Мартин записал адрес мастерской и его номер телефона, а когда уже спускался по лестнице вниз, то с беззащитной улыбкой сказал:

- I’m better than your girlfriend!

А. закрыл дверь с тяжелым чувством. Затем выключил музыку - она совершенно не соответствовала его настроению.

Никогда раньше он не общался с такими людьми. Он встречал их в России: парикмахеры, официанты, прохожие, знакомые Лили… Тогда он избегал контактов с ними, максимальной близостью был короткий светский разговор, а когда он ходил стричься, то между ним и тем молодым геем (он хорошо вспомнил его сейчас) возникало напряжение, которого он никак не мог избежать, как ни старался, как бы холодно или, наоборот, дружелюбно (он пробовал и то, и другое) он ни вел себя. Здесь, на Манхэттене, геев было так много, что он давно привык к ним. Он ходил стричься в одно и то же место, где работали только геи, и стригли только мужчин. Он научился с легкостью болтать с продавцами-консультантами в магазинах одежды. Они жили в его подъезде. Он постоянно видел их на улице, видел их повсюду, а когда случайно заходил в кафе или бары, ориентированные на геев и лесбиянок, то не уходил, а спокойно сидел там в непосредственной близости, не обращая на них никакого внимания, даже если они целовались взасос за соседним столиком.

Несмотря на то, что теперь он стал выглядеть почти так же, как Манхэттенские геи, А. знал, что все вокруг уверены в его гетеросексуальности. Он же - привык сомневаться в гетеросексуальности встречающихся мужчин, как бы ортодоксально они ни выглядели. И за все это время в Нью-Йорке лишь однажды явный гей пытался с ним познакомиться - тогда, в самом начале, ночью в даунтауне, предлагая угостить его наркотической таблеткой. Вспоминать об этом ему было до сих пор неприятно.

Но сегодняшний случай с Мартином не вызвал в нем отвращения. Он был лишь поражен случившимся. И он знал о том, что такие люди часто одержимы идеей распространения, привлекательней всего для них человек, ранее не имевший гомосексуальных связей. Работа над портретом предполагала многочасовое нахождение вдвоем, наедине… И он подумал, что так или примерно так ощущают себя женщины, вернее, должны ощущать - в опасности. Он почувствовал именно исходившую от этого молодого человека опасность во время разговора в спальне.

И было жаль, что ни с кем нельзя поделиться своими мыслями - ни с Анной, ни с Джулиано.

Через несколько часов домой вернулась Анна, он рассказал ей о том, что вечером они приглашены к Джулиано на naked party, и что у того появилась girlfriend. Узнав, что ей, в отличие от моделей, раздеваться не придется, она сказала:

- Так им и надо. Он совершенно правильно с ними обращается.

Затем с интересом расспрашивала о том, кого Джулиано выбрал на роль своей девушки. И ему показалось, что она совсем не заметила в его голосе и словах, когда он говорил про Дашу, ничего особенного.

Когда стемнело и в небе появился ярко-белый убывающий месяц, Анна нарядилась в длинное черное платье с открытой спиной, сделала высокую прическу. А. тоже оделся в черное, за исключением темно-синей рубашки, и ровно в полночь они появились на пороге белоснежного лофта.

Свет повсюду был выключен, горели свечи, их было очень много - они несимметрично покрывали все поверхности кроме стола, усыпанного кокаином, и бара, заставленного бокалами с шампанским, звучал молодой громкий голос Дэвида Бёрна:

- I got a girlfriend... that's better than that... she has the smoke in her eyes... she's moving up... going right through my heart … she's gonna give me surprise… know that it's right... better than this... I think you can if you like… I got a girlfriend... with bows in her hair... and nothing is better than that... is it?...

В гостиной находились обнаженные модели - кто где, в разных ленивых позах, и А. уже знал, что их именно так расположил Джулиано и запретил им двигаться.

- Вы оделись точно, как мне бы хотелось!.. - сказал хозяин (тоже в черном и, казалось, в прекрасном настроении), вручая гостям бокалы, - Спасибо, А. Великолепное платье, Анна… Моих бессловесных моделей вы уже знаете…

- Почему бессловесных? - удивилась Анна.

- Потому что я запретил им говорить, - с усталой улыбкой ответил Джулиано, а девушки грустно посмотрели на него.

- Но заметьте - их осталось только одиннадцать. Одну я выгнал. Одну из девственниц.

- Что она сделала? - поинтересовался А., опустившись на мягкий белый диван рядом с Анной.

- Она попыталась прикоснуться ко мне! - обиженно, как ребенок, ответил он, - Это было ужасно!.. Ты ведь знаешь, своим фавориткам я разрешаю иногда поцеловать мне руку… Но она была в числе отверженных и решилась - обхватить меня руками за шею. Я чуть не умер!.. Выключите музыку, кто-нибудь!.. Сделай мне одолжение, будь распорядителем кокаина сегодня. Дай им всем щедро. Пойду приведу свою Беатриче!..

Сказав это, он удалился.

- Почему он называет ее этим именем? - спросила Анна по-русски.

- Так звали возлюбленную Данте, - начал объяснять ей А. на родном языке, приступая к распределению кокаина, затем обратился по-английски к застывшим обнаженным вокруг него, - Если вам интересно, вы тоже можете послушать. My girlfriend asked me why does he call her Беатриче.

Они с благодарностью посмотрели на него. Он жестом подозвал ближайшую к кокаину и продолжил:

- Один итальянский поэт из позднего средневековья, который написал Божественную комедию, Данте Алигьери… в этой поэме он описал свой сон. В этом сне древний римский поэт Вергилий ведет его в ад, как на экскурсию, затем еще через лимб, после чего Данте наконец встречает женщину по имени Беатриче, которую он любил и которая умерла. Данте видел ее всего три раза в жизни. Первый раз - когда был ребенком. Она была на год младше него. В следующий раз он встретил ее на улице, когда ему было лет восемнадцать. После чего ему приснился сон, в котором он увидел огромную фигуру Бога, а у его ног спала Беатриче, накрытая красным. Бог разбудил ее и она съела сердце Данте.

- Съела его сердце? - переспросила Анна.

- Да, - подтвердил он, - И последний раз он увидел ее на чужой свадьбе. Потом он получил известие о ее смерти. Беатриче, по всей видимости, была давно замужем за другим человеком. Он писал, что хочет прославить Беатриче так, как еще ни один поэт не писал о женщине. И после ее смерти он создал свою бессмертную Комедию.

- Но мне до сих пор непонятно, почему Джулиано зовет свою герлфренд этим именем. И мне не делай, я не буду, - сказала Анна и с улыбкой добавила, - Только потому, что он итальянец?

- Беатриче - значит - совершенство, - ответил А.

Сказав это, он принял свою порцию кокаина, затем взглянул в том направлении, куда ушел Джулиано, но его все не было, и А. добавил к рассказу:

- Когда Данте умер, то последние написанные им стихи Комедии оказались потерянными, те, где герой наконец достигает рая и видит свою Беатриче, умершую давным-давно… Но Данте приснился одному из своих сыновей и сказал, где искать те стихи, именно там они и нашлись.

В этот момент он почувствовал то, что заставило его немедленно обернуться и он увидел в арке, в полумраке, темную фигуру Джулиано и рядом с ним такую хрупкую белокожую девушку с короткими светлыми волосами, одетую в очень короткое черное платье, открывающее белые плечи. Она, как и Джулиано, стояла босиком на деревянном полу. И он улыбался так самодовольно и искусительно, как никогда раньше, и пальцами левой руки касался ее голого плеча, а она, эта девочка из Центрального Парка, которая еще неделю назад жила так безмятежно, что думала - ничто никогда не изменится и не произойдет, глядела испуганно, но этот страх в ее глазах был так очарователен, что А. сразу понял - теперь она еще больше привлекает его, и он знал, что Джулиано знает это. В следующую секунду она посмотрела на Джулиано, и это был тот самый восхищенный взгляд, запечатленный на всех портретах в его коллекции. И еще, судя по этой морозной яркости ее губ и глаз, он только что дал ей кокаина.

- Не хотел прерывать тебя! - весело сказал хозяин, - Ты так хорошо играешь мою роль, что я и правда взял бы тебя наследником. Примерно так я и провожу время с этими несчастными - рассказываю им о чем-то прекрасном… Милая, ты ведь уже знакома с А.?..

И он с улыбкой взглянул на нее. Она еле заметно кивнула.

- Прекрасная женщина в черном платье - это Анна, his girlfriend. Она тоже русская.

- А где вторая? - вдруг твердым смелым голосом спросила Даша, обращаясь к А. - Которая была на выставке.

Но Джулиано опередил его с ответом:

- Бедная девушка уже в прошлом. То был ее последний выход. Мой друг отличается непостоянством, женщины ему быстро надоедают. Но пойми его правильно… - говоря это, он, сделав шаг к бару, взял там два бокала, и вручил ей один, затем, взяв ее за руку, потянул к своему белому мягкому креслу у открытого окна, - Он же художник! Скучно писать одну и ту же женщину. Для этого нужна та, которая последовала бы за ним даже в рай, чтобы быть его натурщицей.

Он опустился в кресло и посадил к себе на колени свою Беатриче. В этот момент вдруг А. разглядел след от укуса (платье было очень коротким) на внутренней стороне ее бедра (прежде чем она успела положить ногу на ногу), затем заметил след от укуса на шее, и на левом плече. Затем он взглянул в ее лицо, но она не смотрела в его сторону - она смотрела на Джулиано.

Она смотрела на него так, как будто вся ее жизнь зависела от него. Она смотрела на него с таким обожанием, что А. быстро отвел взгляд и подумал так: неужели это искренность в ее глазах…

- Последовала за ним в рай? - с улыбкой переспросила Анна.

- Конечно, в рай! - воскликнул Джулиано и дотронулся пальцами до волос своей Беатриче, и пальцы его сомкнулись. - Покинув ад, куда же еще можно отправиться? Анна, ведь если завтра этот художник повесится у себя в мастерской, ты ведь не последуешь за ним в то далекое царство…

- Конечно, нет, - сказала Анна.

- Вот видишь, - обратился он к Беатриче, - Она не последует. И та персидская девушка тоже. Поэтому мой друг обречен менять женщин.

- Кстати, А., - сказала Анна, язвительно улыбаясь, - Я вчера встречалась с Захрой, заходила к ней, чтобы забрать туфли. Она плакала и говорила, что любит тебя.

- Это неправда, - сказал Джулиано, - Она ведь продолжает жить!

- Джулиано, - Даша произнесла его имя голосом, в котором чувствовалось та восхищенность, что и в ее глазах, - Что здесь делают эти женщины без одежды?

- Это слуги, - ответил он, - А. и Анна - мои гости. Эти девушки по доброй воле служат мне.

- По доброй воле? - удивленно переспросила она.

- Конечно. Они по доброй воле отдали мне свои души. За исполнение мечты. Их мечта сбылась. У них была одинаковая мечта, поэтому их судьбы так похожи. А., ты не мог бы вместо меня рассказать Беатриче, что такое душа. Хотя нет. Анна. По-твоему, что значит душа?

- По-моему, это всего лишь слово, - сказала она, вынимая из пачки сигарету, и А. зажег ее, - Такое же, как и все остальные слова: любовь, надежда…

- Вера… - подсказал Джулиано.

- Да, - согласилась она.

- Что же случится с тобой после твоей смерти? - спросил ее Джулиано.

- Я исчезну, - сказала Анна.

- Нам нужно немедленно выпить за бытие! - воскликнул хозяин и сделал знак ближайшей обнаженной.

А. улыбнулся, он вспомнил, что тост этот произносил Воланд на своем балу. Он взял бокал из рук модели, сделал глоток и сказал:

- Жаль, что ты запретил им говорить. Хоть я и так уверен в том, что они воспринимают твои слова не всерьез. Конечно, они правы - ты развлекаешь себя таким образом, но на самом деле это абсолютная правда - они потеряли свои души из-за тебя.

- Я же говорил тебе, - взглянул Джулиано на свою Беатриче, - А. очень хорошо понимает, что значит - потерять душу. И относится к моим словам серьезно. Мой мальчик, пожалуйста, расскажи ей свое видение. Что такое душа?

- Я не уверен в том, что ты хотел бы услышать, - грустно улыбнулся художник, - Я знаю первое упоминание души в искусстве. В наскальной живописи. Это первая из известных человечеству картина, имеющая сюжет, и где изображен человек, вернее… Не совсем человек… У него птичий клюв и паучьи лапы. Картина изображает итог поединка между этим существом и прекрасным быком - оба они погибают. У быка видны вываливающиеся внутренности, и охотник, судя по всему, тоже мертв, и запечатлен в падении. Из него вылетела птица. Птица всегда была символом души.

- В этом и дело! - Джулиано опять обращался к Беатриче, которая молча и внимательно смотрела на него, - Из них вылетели птицы и улетели. Разве ты не знаешь сказку про ведьму, которая превращала девушек в птиц и запирала в клетки?

- Да, я знаю эту сказку, - ответила она.

- Но никто не придет за ними, и никто из них не станет живой опять, потому что никто не любил их, и не полюбит, ведь теперь они лишены душ. Их судьбы печальны.

- Что если одна из них сама полюбит кого-то, например тебя? - серьезно спросила Беатриче.

- Ты очень верно заметила. Если она кого-нибудь полюбит, в этом случае душа вернется к ней, - ответил Джулиано. - Вернется из небытия. То же правило распространяется и на всех женщин из моей коллекции.

Услышав слово “коллекция”, А. пристально посмотрел в лицо Беатриче, пытаясь понять ее мысли. Джулиано повернул в его сторону свою темнокудрую голову и сказал:

- Беатриче, в отличие от тебя, не может понять, что я имел в виду, когда сказал ей, что души тех, кого я сфотографировал, принадлежат мне. Анна, тебе А. никогда не рассказывал о моей коллекции?

- Нет, никогда не рассказывал, - удивленно ответила она.

- У меня есть коллекция, - с улыбкой начал объяснять он, - Коллекция женских фото-портретов. Я любил всех этих женщин, но ни одна не любила меня.

- И что случилось с ними? - настойчиво спросила Беатриче.

- Они живы лишь в моей памяти, моя дорогая, - ответил Джулиано, дотронувшись рукой до ее щеки.

- Я всегда думала, что любить можно только одного человека, - сказала она, глядя в его веселые темные глаза.

- Ты слышишь, А.?! - мельком взглянув на него, Джулиано опять обратился к сидевшей у него на коленях Даше, собираясь, видимо, что-то сказать, но она опередила его, и, посмотрев прямо в глаза А., произнесла:

- Ты думаешь, можно любить нескольких одновременно?

- Я могу привести доказательства из искусства, - мрачно ответил он.

- Так ты уверена в том, что можно любить только одного? - довольно улыбаясь, спросил ее Джулиано.

- У русского поэта, Марины Цветаевой, есть запись в дневнике, - сказала Беатриче, - Где она рассуждает на эту тему. И она говорит о том, что можно, конечно, любить двух, или больше… Но если ты не можешь забыть о ком-то даже в тот момент, когда твой возлюбленный входит в комнату, значит ты любишь только одного человека.

- Прекрасно сказано, - согласился Джулиано, - А., ты восхищен этими словами?

- Более чем.

- Моя Беатриче - прекраснейшая из всей моей коллекции, - продолжал фотограф, - Только посмотри на нее!.. И ты, Анна. И вы все. Она всю жизнь мечтала о любви. Она мечтала именно любить кого-то, а не быть любимой, как того хотят все люди на земле. Твоя трагедия лишь в том, что нельзя полюбить кого-то по своей воле. Мы не властны над своими чувствами.

Последние слова он произносил, глядя на нее такими печальными глазами, и голос его показался А. по-настоящему печальным - никогда раньше он не видел Джулиано таким, как сейчас. Но тот вдруг взглянул на А. с прежним весельем и сказал:

- Ты ведь уже понял? Она не верит в мою любовь к ней.

- И правильно делает, - заключила Анна.

Джулиано радостно засмеялся в ответ и потребовал, чтоб Анна объяснила свои слова. И тогда она сказала:

- Если кто-то и способен на это, то только не ты, Джулиано! Я знаю, зачем тебе нужна эта девочка. Чтобы оставаться молодым. Когда она надоест тебе, ты возьмешь новую. И так до бесконечности.

- В том, что ты сказала, есть доля правды, - с хитрой улыбкой согласился хозяин, - Но я люблю свою Беатриче. Милая, как ты думаешь, способен ли на это А.?

Даша посмотрела на него и ответила:

- Я видела его один раз в жизни. И мне все равно, любит он кого-то или нет.

- Ну что же, выпьем за любовь! - воскликнул Джулиано, - И поедем веселиться.

Он обратился к обнаженным и разрешил им тоже выпить, затем распорядился, чтобы А. дал всем кокаина, сам удалился и вернулся вскоре, держа в руках черные женские туфли на каблуках, и на его ногах были черные дерби из лаковой кожи, на плечи накинут черный пиджак с элементами фрака.

В этот момент А. как раз сделал порцию кокаина для Даши и хотел сказать ей это. Но Джулиано, как всегда, опередил его и, входя в гостиную, сказал:

- My sweet girl, have you already taken or not?

Она отрицательно помотала головой, и выглядела совсем как ребенок, которого заставляют делать то, чего он не хочет.

- Я сам сделаю для тебя, - сказал он, и А. уступил ему свое место у раздачи.

Он заметил, что Джулиано сделал для Беатриче две особенно-большие дорожки - так что она даже не смогла за один раз все втянуть в себя. После этого Джулиано опустился перед ней на колени и медленно надел на ее ноги черные туфли.

Затем он разрешил обнаженным разговаривать, но только друг с другом, и отправил их одеваться (они исчезли в одной из арок), зажег большой косяк, он и А. разложили наркотики по карманам и вчетвером спустились на улицу, где их ожидали шесть матово-черных роллс-ройсов.

Они стояли у крыльца, дожидаясь моделей, то есть прямо около каравана черных машин, занимавших весь блок, и проходившие мимо люди глазели на них (такую реакцию редко можно получить на Манхэттене, где все стремятся быть как можно более безразличными к чужому богатству), и А. заметил, что Анна получает от этого удовольствие, а Беатриче вообще не замечает никого вокруг. Джулиано обнимал ее одной рукой, весело объясняя, что собирается показать ей ночной Нью-Йорк.

Появилась толпа моделей (все в ярких вечерних платьях), стали садиться по машинам. В первую - Джулиано с его Беатриче, во вторую - А. и Анна, а радостные модели разместились в остальных.

Пока они медленно ехали по узким улицам даунтауна, А. все вспоминал, как она враждебно смотрела на него и враждебно обращалась к нему, и каждую деталь ее внешности, понимая, что Джулиано на этот раз добился желаемого и он не может не чувствовать захватывающую все его мысли зависть, глядя на принадлежащую ему Дашу. Анна что-то говорила ему, но он не слушал.

Всю ночь они ездили по клубам, нигде надолго не задерживаясь и не разговаривая ни о чем серьезном. Джулиано часто обращался к А., они шутили и смеялись. Но большую часть времени он посвящал своей Беатриче - что-то тихо говорил ей и ни на секунду не отпускал от себя. На рассвете они отправились в очень дорогой ресторан завтракать (Анна была этому особенно рада и с большим удовольствием стала есть, в отличие от остальных, так как единственная из всех героически не принимала кокаин этой ночью), после Джулиано объявил, что сейчас им предстоит главное развлечение - они поедут на мессу.

Утро было солнечным. Легкий ветер приносил сонные запахи океана и двух впадающих в него рек. Когда шесть матово-черных роллс-ройса привезли их к расположенному на перекрестке пятой авеню и пятидесятой улицы зажатому между чудовищных размеров небоскребами собору Святого Патрика, и А. вышел из машины, он почувствовал себя спящим - будто не он стоит сейчас у дверей этого ужасного неоготического храма, выстроенного из коричневатого и белого мрамора, чьи стометровые острые башни бессильно тянутся к слишком далекому небу, а лишь наблюдает за самим собой. Смотрит со стороны, или, скорее, откуда-то сверху - и видит, как тревожно глядит на церковные двери Анна, закуривая сигарету, и Джулиано радостно улыбается, подняв глаза к остроконечным шпилям, и рядом с ним испуганная Даша, которая смотрит только на него, и он крепко держит ее за руку.

Черный пиджак Джулиано теперь был застегнут доверху, и эта высоко расположенная застежка внахлест придавала его облику пугающую строгость, и теперь в его костюме сквозило что-то общее с одеждой католических священников. Щурясь от солнца, с лучезарной улыбкой Джулиано протянул А. черные очки.

- Ты забываешь носить их, - сказал он.

А. надел очки, Джулиано еще секунду смотрел на него, после чего тоже надел очки, и, направившись ко входу, жестом приказал моделям (они весело смеялись между собой и, по всей видимости, ожидали от посещения церкви приятных впечатлений) и всем вокруг следовать за ним.

Перед тем как переступить порог, он красиво перекрестился. Его примеру со смехом последовали модели, и то, как они осеняли себя крестным знамением, выглядело очень комично. Под руку с Анной (которая уже выбросила сигарету) и в окружении пестрой веселой толпы женщин в вечерних платьях А. прошел вслед за Джулиано и Дашей по длинному проходу между рядами скамеек, неплотно заполненных траурно-одетыми людьми, большей частью богатыми белыми старухами (но их лиц он не видел, так как находился в гуще женских тел, и, кроме того, разглядывал сквозь черные очки высокие темные своды храма, озаренного тусклыми лампами и красноватым светом горящих у алтаря свечей, пытаясь не вдыхать смешанные с церковными запахами духи моделей Джулиано), к ближайшей к пределу длинной скамье в правом ряду; и она, и та, что за ней, и третья были пусты; Джулиано пропустил вперед его и Анну, затем посадил Беатриче рядом с ним, а сам сел слева от нее, ближе всего к проходу; модели разместились позади них на двух скамейках и продолжали смеяться и переговариваться, но уже не так громко, как на улице, а приглушенно, но звонко и особенно весело.

- Прекрасно! - сказал Джулиано и снял очки, - Но ты не снимай их, мой мальчик. Пусть они думают, что ты прячешь глаза, полные порока. Анна, если ты случайно заснешь, то никто тебя не осудит, - и тут же обратился к Беатриче, - Милая, если тебе понравится, мы будем ходить каждое воскресенье.

Вспоминая впоследствии это посещение собора Святого Патрика, А. думал о нем как о длинном-длинном сне, из которого он никак не мог вырваться, проснуться. Месса, начавшаяся сразу после этих слов Джулиано, длилась целую вечность, и он даже не мог понять, на каком языке монотонно взывает к Богу священник, разбирая только хоровое “аминь” от прихожан, и отчетливо слышал треск свечей, и этот звук его мучил почти так же сильно, как звуки мессы, и душные запахи… Он рассматривал, отодвинув очки, розовощекого белого холеного священника (который не смел взглянуть на их компанию) и его помощников, тоже опустивших глаза, иногда смотрел на спящую у него на плече Анну и старался не поворачиваться к сидевшей рядом Даше, и большую часть времени рассматривал витражи высоких окон. Когда он все же смотрел влево, на Дашу и Джулиано, то видел, как тот обнимает ее. Иногда Джулиано обращался к А., комментируя происходящее. Когда А. был уже совсем за гранью реальности, и его не развлекал больше вид священнослужителей и прихожан, стало мучить беспричинное желание смеяться, и он как будто со стороны действительно услышал собственный негромкий смех, Джулиано особенно празднично сказал, как будто предвкушая что-то приятное:

- Они только сейчас начнут Евхаристию, но А. уже не выдержал и смеется. Все потому, что его оторвали от кокаина, и прошло уже так много времени, что он страдает.

Модели весело засмеялись.

Как только А. оказался в роллс-ройсе, то сразу принял немного.

- Я ужасно устала. Просто умираю, - сказала сонная Анна.

Зазвонил его телефон.

- Я надеюсь, - послышался голос Джулиано, - я не разочаровал тебя, мой мальчик. Это не такое уж хорошее развлечение, но ты ведь понимаешь - у меня слабость к этим вещам...

- Я с радостью составлю тебе компанию и в будущем, - ответил А.

- О, я невероятно счастлив, - весело откликнулся Джулиано, - Но, если честно, я даже рассчитывал на это. Ужасно рад, что наконец - и окончательно - заполучил тебя. Ты ведь понимаешь, даже имея рядом мою Беатриче… она сейчас смотрит прямо на меня… удивленно… Я имею в виду, даже имея рядом эту принадлежащую только мне красоту, все равно, не имея настоящего друга, я чувствовал бы себя одиноко. Но я не буду больше отвлекать тебя. Увидимся как-нибудь, на днях зайду к тебе в мастерскую.

Попав домой, А. принял еще кокаина, сходил в душ, а когда вышел, нашел Анну уже крепко спящей, и принял еще кокаина, устроился в шезлонге на террасе, под теплым солнцем, в домашней одежде, со стаканом, полным льда и кока-колы, затем отставил стакан и закрыл глаза. Незаметно для себя он заснул и увидел, как падает серебряная с позолотой чаша, и проснулся от громкого звука, понимая, что это был лишь сон. И увидел осколки разбившейся стеклянной вазы и разбросанные нарциссы на разноцветном плиточном полу.

Тогда он вспомнил, что в два часа дня тот зеленоглазый блондин, демонстрировавший ему красоту своего тела, придет сегодня в мастерскую. И А. подумал о том, что Мартин отвлечет его от мыслей о Джулиано и Беатриче и от мыслей о собственной жизни и смерти. Хотя, с другой стороны, было бы лучше, если бы он вовсе не пришел, если бы он исчез, - решил он и отправился одеваться, чтобы идти в мастерскую.

Он пришел ровно к двум, включил Смитс, купил ледяной мохито в соседнем ресторанчике, выпил его, лежа на диване и задремал в лучах солнца, под звуки музыки и голос Стивена Патрика Моррисси и долетавшие с Сэйнт Маркс через открытые окна разговоры прохожих.

Он очнулся от того, что кто-то дотронулся до его плеча, открыл глаза и увидел спокойные змеиные глаза молодого швейцарца, склонившегося над ним.

- Дверь была не заперта, - сказал Мартин.

- Сколько сейчас времени? - спросил А.

- 5 p.m., - ответил он, - Я пришел немного позже, извини. Ты еще не передумал писать мой портрет?

- Нет, - быстро сказал А., вставая с дивана - Но только не сегодня. Солнце все равно уже садится. Я не спал всю ночь… Может, пойдем поедим, а портрет оставим на завтра? Я только скурю один косяк.

- Можешь не торопиться. Я есть все равно не хочу.

- Я тоже не хочу, - сказал А., - Но заставляю себя.

- Зачем? - улыбнулся Мартин, сев на черный диван, - Чтобы прожить чуть дольше?

- Чтобы не быть таким бледным, как ты.

- Мне идет быть бледным, - с вызовом, но немного обиженно отозвался он.

А. улыбнулся, не глядя на него, он закручивал косяк, сидя в кресле у стола в другом конце огромной комнаты. По-прежнему звучали негромко Смитс. Лучи закатного солнца косо падали сюда, разрезая пол, сквозь открытые окна, за которыми виднелись густые зеленые кусты, и свет солнца тоже казался чуть зеленоватым. До черного кожаного дивана, где сидел Мартин, закинув руки за голову и положив ноги на кофейный стол, заставленный разными предметами (вообще в мастерской был беспорядок), лучи не доставали. Он глядел на А. из тени.

- Лучше давай примем кокаина, если у тебя он есть, - добавил он, - Потом можно пойти и что-нибудь выпить на Сэйнт Маркс. Кстати, я думал тебе не нравятся такие люди, как я, но ты слушаешь Моррисси.

- Я ничего не знаю о его личной жизни, - ответил А., доставая пакет с кокаином из ящика стола, а Моррисси в этот момент пел:

- I want the one I can’t have!.. And it’s driving me mad!.. It’s all over, all over… my face…

- Неужели ты относишься к той группе людей, которые считают, что и Фрэдди тоже был гетеросексуален… и Оскар Уайльд… et cetera…

- Я читал разные интервью Фрэдди, - перебил его А., - Из которых ясно следует, что он имел отношения с мужчинами. И с женщинами тоже, он говорил об этом. Я встречал людей, которые отрицают именно женщин в его жизни. Но мне вообще кажется, что рассуждать о его сексуальной жизни как-то странно. Мне не хотелось бы. На счет Оскара Уайльда - я не соглашусь с тобой. Никто не сможет никогда и никому доказать, что Уайльд имел физическую связь с этим его молодым другом, на которого он тратил деньги. Его осудили за это, но вряд ли Уайльд стал бы судиться с отцом Артура, если б это было правдой. Мне всегда казалось, что его осудили за то, чего он не совершал. Но он действительно любил этого человека, который, кстати говоря, его предал. Хотя… я не знаю подробностей.

- То есть по твоему Оскар Уайльд любил его так же, как Висконти - Хельмута Бергера, и так же, как этот старик из Портрета в интерьере любил главного героя? Не прикасаясь?

- Мне хотелось бы так думать, - ответил А. - Ты посмотрел фильм? Наверное, тебе он понравился?

- Да, мне очень понравился, - серьезно ответил Мартин (он, подойдя к столу, на котором А. сделал кокаиновые дорожки, уже втянув свои, прислонился к подоконнику и вертел в руках сигарету, но отложил ее, заметив, что А., сидевший в кресле в метре от него, зажигает косяк), - Я после него сразу посмотрел Гибель богов. Про короля буду, может быть, сегодня смотреть.

- Я рад, что угодил тебе, - сказал А. простодушно, протягивая ему косяк (и на этот раз Мартин взял его без нечаянного прикосновения пальцами), - Феллини ты смотрел?

- Точно не знаю… - меланхолично ответил Мартин, выпуская изо рта дым, - Имя я знаю. Но ни одного фильма не назову. Мне кажется, что я видел все его фильмы.

Произнося последние слова, он широко и ярко улыбнулся, и А. заметил, как от принятого наркотика покраснели и стали карминно-красными его губы, зубы заблестели белизной, и позеленели глаза, и золотой свет низкого солнца застыл на его волосах.

- Я мало интересовался искусством, - добавил он, - Но некоторое время я жил в доме у одного человека… Он был очень образованным, и давал мне читать книги, но в основном они были скучными. Я их не читал. Ходить в кино я вообще не люблю. Скучно. Но когда я один, я люблю слушать музыку. Но один я бываю очень редко.

Он улыбнулся опять, опустив змеиные глаза. Затем он вдруг взглянул на картину А., стоявшую невдалеке у стены, где изображена была пустая, залитая солнцем мастерская.

- Но мне нравятся твои картины. Я как только зашел сюда, сразу заметил эту. Она очень необычная. Кто-нибудь до тебя уже рисовал пустую комнату?

- Конечно, - ответил А.

- Жаль. Наверное, за время существования человечества художники уже нарисовали все, что можно увидеть вокруг себя. Вчера я смотрел твои картины в Музее Современного Искусства…

- Really? - удивился А.

- Все толпятся около твоих обнаженных, - продолжал Мартин невозмутимо, - Мне они меньше всего понравились.

- Что же тебе понравилось больше остального? - с улыбкой спросил А., которому очень интересно было это узнать.

- Девушка с бокалом шампанского, - ответил он.

- Почему? Чем понравилась? - быстро задал художник эти два коротких вопроса.

- Она выглядит счастливой, - задумчиво и грустно ответил Мартин, глядя в окно, где зелень кустов вся светилась от солнца, - Мне вообще больше понравились те, которые висят в последнем зале. Еще я читал твое интервью. В Нью-Йоркере. Я не покупаю журналов и в интернете тоже ничего не читаю, но он лежал на столе в ресторане, куда я зашел сразу после МoMA, какой-то человек прочитал его и оставил, мне было нечего делать и я стал листать и тут же увидел твою фотографию. Cегодня утром… я пошел завтракать… зашел за сигаретами и увидел у кассы стопку бесплатных журналов… L Magazine… И ты был на обложке. Я взял его с собой, и за завтраком встретил свою соседку, которая сказала, что знает тебя.

- Знает меня?

- Да, - подтвердил Мартин, - Но я уже не удивился этому. Она сказала, что была на твоей выставке год назад. Ее зовут Бетси. Кстати, она пригласила меня к себе на вечеринку сегодня. Может, пойдешь со мной? Она будет очень рада, - и тут же прибавил, - Год назад она купила одну твою картину, и опять купит, если обратить на нее немного внимания.

- Нет, я думаю, что нет, - ответил А., - Я вспомнил ее и мне совсем не хочется оказаться на ее вечеринке. Даже учитывая то, что у нее много денег. Кроме того, мои дела идут очень хорошо.

- Как хочешь, - стремясь не показать свое разочарование, ответил Мартин, - Я планирую пойти.

- Может, она захочет купить твой портрет, когда он будет закончен? - с улыбкой спросил портретист.

- Ты так шутишь надо мной? - голосом Мартин продемонстрировал свое искреннее недовольство, - Я воображал свой портрет на белой стене Музея Современного Искусства, а не в спальне этой старой женщины!

А. засмеялся и сказал:

- Могу подарить его тебе, если хочешь.

- Мне все равно негде его хранить, - ответил он. - Лучше продай его кому-нибудь, но только за - очень - большие деньги. Но перед этим отправь на такую выставку… И я хочу, чтобы он висел отдельно от всех. Как та Девушка с бокалом шампанского.

- Хорошо, - пообещал художник.

- Ты по-прежнему хочешь писать меня в одежде?

- Если ты не возражаешь, - улыбнулся А.

- В какой? - серьезно поинтересовался Мартин.

- На твой вкус. Как ты хочешь.

- Ок. Мне надо подумать…

Он сказал это так, как будто ему предстояло обдумать нечто в высшей степени важное. И замолчал, все так же стоя у окна, не глядя ни на А., ни на что либо вокруг, воображая самого себя в разной одежде.

- Пойдем прогуляемся и поедим, - предложил А.

Они приняли еще кокаина, А. взял немного с собой, выключил музыку и прикрыл окна, они вышли на Сэйнт Маркс, где было не протолкнуться, несмотря на воскресенье.

Все бары уже открылись, но еще не заполнились. Открыты были множественные магазинчики дорогой одежды.

- Давай зайдем, - сказал Мартин, взглянув на витрину одного из них.

Внутри не было покупателей - слишком дорого стоили для обычных туристов эти вещи. Увидев в дверях А. и Мартина, две молодые элегантно одетые девушки (одна очень высокая, а другая, наоборот, низкорослая) радостно их приветствовали и предложили выпить шампанского. А. вежливо отказался, но Мартин согласился с пренебрежением и указал на висевшую на витрине зеленую хлопковую строгую рубашку с широкими манжетами, обращаясь к А.:

- Тебе нравится цвет?

- Да, мне нравится, - ответил он, - Это травяной цвет. Давай возьмем ее. И еще я похоже куплю вон ту вещь.

Высокая девушка тут же принесла рубашку нужного размера и уточнила у Мартина, верный ли он. Тот меланхолично пил свое шампанское. Низкорослая предложила ему еще и он с улыбкой согласился, девушки-консультантки в ответ одновременно улыбнулись. И смотрели они на него - как на нечто прекрасное. Так смотрят на красивых животных, - подумал А.

Еще ему, конечно, было очевидно, что и они, и все люди на Сэйнт Марк, по которой они только что шли, считают его сейчас гомосексуалистом, также как и Мартина. Но это ощущение не было неприятным, к его удивлению. Скорее наоборот. Он чувствовал впервые на Манхэттене, что женщины не стремятся понравиться ему, не стремятся с настойчивостью встретиться глазами. Поэтому возникла эта легкость и невидимость, неуязвимость.

Он выбрал еще одну t-shirt (обе они были яркими и с веселыми рисунками), заплатил за все и они покинули этот тихий прохладный магазинчик, где пахло деревом пола и полок и еле чувствовавшимся парфюмом от одежды и продавщиц.

На улице (они двинулись в сторону авеню Эй) за это недолгое время людей заметно прибавилось, и вдохнув запах закатного манхэттенского веселья, А. сказал:

- Мне кажется, я всегда буду жить в этом городе. Никогда не смогу уехать. Ты?

- Все города похожи, - сказал Мартин, - Но нигде нет такого даунтауна. Это место мне подходит. Здесь повсюду наркотики и можно каждый вечер идти на какую-нибудь вечеринку.

- Ты ходишь каждую ночь?

- Почти каждую ночь.

- Тебе не надоедает?

- Я не знаю, - улыбнулся он, опустив глаза, - Я привык к этой жизни. Раньше я мечтал о ней. Мне понравилось… я прочитал это вчера… как Висконти спросил Хельмута Бергера, чего тот хочет, и он ответил, что хочет узнать, что такое по-настоящему шикарная жизнь в Париже…

- Да, я тоже читал эту историю, - сказал А., - Один из главных вопросов жизни: чего ты хочешь… Хельмут Бергер дал четкий ответ и немедленно получил то, чего хотел..

Они оба улыбались, не глядя друг на друга, но, так как они шли рядом, а значит в одном ритме, то не нужно было видеть лицо другого, чтобы понять, что оба они задумались над тем же самым: но А. не знал ответа на свой вопрос (хоть и вспомнил про недоступную девушку в теннисных туфлях из Центрального Парка, теперь еще более недоступную), а его золотоволосый зеленоглазый притягивающий взгляды всех проходящих мимо людей спутник в этот момент отчетливо понял, что никто не интересует его так, как этот русский художник. Но он не видел никакой возможности выразить это. И, зная, что А. даже не рассматривает идею более близких отношений, все же рассчитывал на то, что ему удастся соблазнить и поразить его.

- Чего хочешь ты? - спросил Мартин, взглянув на него пристально.

И А. увидел в его глазах мрачно-зеленый цвет, и почти физически почувствовал это возникшее между ними напряжение, и ответил спокойно:

- Мне кажется, ничто не привлекает меня по-настоящему. Хотя последнее время мои мысли против моей воли все время возвращаются… к образу очень молодой девушки, которую я видел всего два раза. But she is dating with my friend now. Из-за этого она особенно привлекает меня. Больше, чем раньше. Но я знаю, что если она вдруг исчезнет с Манхэттена, то постепенно я перестану думать о ней.

- Ты так заранее обдумываешь все!.. - усмехнулся Мартин.

- Не могу не обдумывать, - с улыбкой ответил А.

- Ты лишаешь себя удовольствия.

В этот момент, дойдя по Сэйнт Маркс до Парка, чья молодая зеленая листва была расцвечена покрывавшими многие деревья и кусты ярко-розовыми, желтыми, сиреневыми и белыми весенними красками цветов (а небо над Парком было сумрачно-золотым, но до сумерек было еще далеко, хоть люди вокруг уже начали веселье на всю ночь), они перешли на другую сторону улицы и повернули вправо, двигаясь вдоль расположенного на другой стороне Парка - вниз по авеню Эй.

- Пойдем поедим, - настойчиво произнес А.

Мартин ничего не ответил, следуя за А., который решил дойти до расположенного недалеко маленького дорогого японского ресторана, в котором уже бывал несколько раз. Они прошли еще несколько шагов (все сквозь плотную толпу туристов и манхэттенцев, и почти все эти люди были молоды и экстравагантно одеты и громко разговаривали между собой), и А. вдруг понял, что не знает, что сказать Мартину, о чем поговорить… И желательно, чтобы разговор был о чем угодно, только не о сексе.

- Так значит, ты мечтаешь о той девушке, и при этом you continue having sex with your girlfriend? - спросил Мартин с прохладным любопытством.

- Да, - ответил он, - Но уже без тех ощущений, которые я получал раньше.

- The riches of the poor! - смеясь, процитировал Мартин слова из песни Стивена Моррисси, которая играла в мастерской А.

- Да, именно так, - с улыбкой ответил он - Но я совсем не хочу говорить о женщинах, давай не будем возвращаться больше к этой теме.

- С удовольствием. Мне не нравятся женщины.

- Ты можешь рассказать что-нибудь о себе? - спросил А.

- Рассказать о себе? - с демонстративно-польщенной хитрой улыбкой Мартин бросил свой темно-изумрудный взгляд на А., лишь на секунду встретившись глазами, - Что ты хочешь знать?

- Нам сюда, - сказал А. и открыл дверь незаметного укромного ресторана.

Побросав пакеты с покупками на черные диваны, они заняли столик в углу, подальше от входа и бара, Мартин сказал, что он ничего не хочет, А. заказал газированной воды и роллы в расчете на то, что тот все же будет есть. Когда худой большеглазый японец отошел, Мартин негромко проговорил:

- Ты же взял с собой. Дай мне.

И легко и очаровательно улыбнулся. А. вынул из кармана пиджака пакет с кокаином и отдал ему.

Когда Мартин вернулся, то выглядел очень веселым и довольным, с удовольствием выпил полстакана воды, после чего взглянул на А. так, будто вместе они замышляли что-то преступное, и сказал:

- В этой жизни меня интересуют только удовольствия.

- Когда ты понял это? - улыбнулся А., подливая ему воды в стакан (так как понимал, что из-за наркотиков Мартину она необходима, а сам он о себе не заботится).

- Я знал это всегда, - быстро ответил он, - Я всегда знал, кто я. Но хочу забыть об этом.

Последние слова он произнес с мрачностью и глядел уже мрачно, а не весело.

- Если ты хочешь узнать что-то обо мне… - продолжал Мартин.

- Да, я хочу…

- Я ненавижу людей за их уродство, - после секундной паузы сказал он, - Это меня очень характеризует. Я люблю все красивое. Красивую одежду, красивые предметы. И мне никогда не бывает жаль людей, которые не обладают красотой. Я всегда знал, что у меня совершенное тело… Все видели это, еще с детства. So everybody wanted to get me. Когда мне было пять лет, у меня была подружка, с которой я провел все лето, и она заставила меня пообещать, что я женюсь на ней, когда мы вырастем. Когда она увидела, как меня поцеловала другая девочка… она внезапно это сделала… то та с криком и плачем убежала, потом подложила мне паука в постель.

- Да, женщины очень мстительны и жестоки, в любом возрасте, - согласился А.

- Когда я иду по улице, - продолжал он, - То люди удивленно смотрят на меня, всегда задерживая взгляд. Раньше, когда я ездил в метро или в автобусе, то ужасно страдал от того, что они все время стремились приблизиться ко мне, прикоснуться, прижаться… Я уже не говорю о том, что рядом со мной не бывало пустых сидений. Это делают люди обоих полов, всех возрастов. Ты наверное знаешь, мой родной город - это курортный город, туда люди приезжают веселиться. Мне ужасно хотелось проникнуть в самое сердце этого праздника!… И я познакомился с одним человеком, я уже упоминал его - тот, который давал мне скучные книги. И он дал мне свой адрес в Лондоне. И я… через несколько месяцев… решил уехать, сбежать… Снял немного денег с карточки моего отца и сбежал. Потом сбежал и от того человека. И я увидел много красивых городов. Больше всего мне понравился Рим. Но в России я не был никогда. Я слышал, что твой Санкт-Петербург называют северной Венецией. Поэтому я могу это представить. Я представляю замерзшие каналы и много снега. Я прав?

- Да, иногда выпадает много снега, - сказал А., вспоминая самый мрачный и прекрасный город на земле, - Но иногда зимой идут дожди, и вода в каналах поднимается, и ужасный холод, и по много недель не видно даже отблеска солнца.

- Звучит так страшно, что я боюсь даже думать об этом, - сказал Мартин в ответ и весело посмотрел на А. - И ты жил там всю жизнь до отъезда в Нью-Йорк?

- Нет, - ответил художник, - Я по собственному желанию поехал туда учиться и прожил там больше десяти лет.

- Неужели есть люди, которые стремятся поселиться in such a dark place? - с задумчивой улыбкой проговорил Мартин.

Официант принес заказанные суши и молча поставил квадратное блюдо на середину стола.

- Даже если сейчас ты не хочешь есть, то, когда увидишь, как ем я, тоже захочешь, - сказал А. - Это очень хороший ресторан.

Улыбнувшись сильнее, Мартин ответил:

- Есть лучше всего в тишине. Так что я ничего не буду говорить. Просто посмотрю, а ты ешь. Но потом, может быть, и правда попробую.

Так и случилось. Вскоре он тоже взял в руки палочки, но съел совсем немного.

- Теперь давай пойдем куда-нибудь и выпьем? - предложил А., когда прямоугольное блюдо опустело на три четверти. - И можно мне…

- О, да, я забыл вернуть…

Мартин, не скрываясь, передал ему кокаин.

Вернувшись, А. отдал его обратно Мартину и привычным жестом попросил счет. Когда он вернулся, А. встал и они вместе вышли из ресторанчика и оба взглянули на небо - сизая туча шла с океана. На улице было душно, и сильный, кажущийся чуть ли не горячим ветер дул с юга вверх по авеню Эй, вздымая белые скатерти на столиках террас и разноцветные клеенчатые занавески открытых витрин с фруктами и овощами. Серьезные грустные мексиканцы уже деловито суетились, фиксируя занавески, занимаясь другими делами, и официанты-европейцы из дорогих кафе. Улица на глазах пустела - все стремились зайти в помещения и скрыться от надвигающейся грозы.

А. и Мартин двинулись в обратном направлении и, достигнув Парка, чьи деревья гнул бешеный влажный ветер, свернули на Сэйн Маркс, где, несмотря на приближение бури, людей было очень много, бары полны. Они зашли в темный большой лаундж, устроенный так, что люди, сидевшие на черных диванах у крайних столов, могли видеть улицу целиком и быть видимыми для всех прохожих, так как вместо окон были просто прямоугольные арки. Один из таких низких черных столов только что освободился, и они его заняли.

С покрытого мраком неба хлынул дождь. С улицы раздались веселые крики людей, которых внезапно окатило теплой водой, и многие поспешили спрятаться под навесами баров и магазинов, или проникнуть внутрь.

- Всегда хотел сесть здесь, но никогда не видел хоть один пустой столик с видом на улицу, - сказал А.

В этот момент к ним подошел черный молодой официант со сложной стрижкой и пирсингом на лице, одетый во все черное, подал меню и убрал со стола грязные бокалы.

- Тебя не беспокоит то, что все думают, что мы пара? - спросил Мартин, заглядывая в меню, когда официант отошел.

- Нисколько, - ответил А.

Черный официант подошел опять, художник заказал себе мохито, а его спутник маргариту. Дожидаясь напитков, оба они смотрели, как с неба льется дождь и как спасаются от него люди. Когда их принесли, Мартин зажег сигарету, невзирая на то, что в Нью-Йорке нельзя курить внутри заведений (за исключением нескольких кальянных и сигарных баров), а только на открытых террасах.

- О чем будем говорить? - спросил он, холодными зелеными глазами взглянув на А.

- Расскажи мне еще о себе.

- Ты всех так допрашиваешь перед тем как приступить к портрету?

- Скорее нет, - ответил портретист, - Но люди часто рассказывают мне о своей жизни в процессе. Я не всегда слушаю. Иногда даже приходилось просить их помолчать, потому что меня это отвлекает. Но, если говорить о работе над ню, то эти модели молчат.

- Наверное, люди стремятся открыть тебе свои тайны? - улыбнулся Мартин, но по-прежнему холодно и как-то враждебно.

- Да, иногда. Когда я рисовал старых людей, еще в России, несколько раз, они рассказывали мне о своем прошлом, часто признавались, что я первый человек, кто слышит это. Это часть моей работы - слушать тех, кому есть что сказать. Но некоторые… молодые женщины… выглядят лучше, когда молчат. Потому что говорят о слишком незначительных вещах либо, если беруться за большую идею, то не могут выразить, это их портит. Тогда я прошу их замолчать.

- Я тоже нравлюсь тебе больше, когда молчу? - совсем уже грубо и зло спросил его Мартин.

- Неужели тебе так нравится слышать комплименты? - улыбнулся художник, - Твое лицо одинаково совершенно всегда, ты это сам знаешь.

- Но больше всего красоты было во мне тогда, когда ты увидел меня лежащим без сознания в цветах у твоего крыльца?

Услышав эти слова, А. поневоле вздрогнул, вспоминая ту поразившую его картину. Он ничего не ответил, Мартин продолжал:

- Ты ведь прикасался ко мне, проверяя пульс… Неужели не почувствовал никаких желаний? И моя красота безразлична тебе?... Только из-за того, что мы одного пола?.. Я в это не верю. Все люди бисексуальны, это тебе любой психоаналитик скажет.

- Look, Мартин, - начал А., серьезно глядя на него, - Я вполне понимаю, что это… что тебе очень важно соблазнить именно меня, иначе я, видимо, останусь единственным человеком, который отказался от тебя...

- Совсем нет, - высокомерно ответил Мартин, - Дело не в том, что я пытаюсь получить от тебя согласие. Я просто не верю в то, что я безразличен тебе. Иначе ты прошел бы мимо, увидев мое лежащее в цветах тело. И не сидел бы здесь - со мной - сейчас.

Он произнес “со мной” так, будто речь идет о чем то объективно позорном.

- Просто не думай об этом, - с легкой улыбкой сказал в ответ А., - И ты увидишь, что я не дотронусь до тебя ни разу за время работы над картиной.

- Но что если я это сделаю? - спросил Мартин без какой либо улыбки.

Его лицо было настолько спокойным и серьезным, кожа бледна, но на щеках румянец, как от мороза, а губы ярко-красные, и брови нахмурены, и зелень глаз и золото волос как будто потемнели. Дождь лил по-прежнему, но уже иссякая.

- Что же мне делать, Мартин? - с искренним беспокойством сказал А. - Как нам выстроить отношения таким образом, чтобы исключить эту тему из разговоров вообще?

- Я не скажу больше ни слова об этом, - ответил вдруг Мартин, но без какого-либо сожаления, или смущения, или вины.

И выбросил остаток сигареты на улицу, чуть-чуть не попав в прохожих. Затем, продолжая мрачно смотреть на А., добавил следующее:

- Когда я увидел тебя спящим сегодня, то не сразу разбудил. Я где-то минуту смотрел на тебя. И мне хотелось, чтобы ты почувствовал, что я рядом. И проснулся. Но я понял, что это не случится. Ты спал так крепко… И мне показалось, что тебе снится что-то прекрасное… У тебя было такое спокойное лицо… Совершенное спокойствие… Гармония.

- Я не помню, что снилось мне, - сказал А.

- Когда ты открыл глаза, я сразу увидел эту усталость в твоем лице. Как будто ты смертельно устал от жизни. И сейчас вижу. Я не заметил вчера. Мне вообще показалось, что ты намного моложе, чем есть на самом деле. Но теперь я вижу.

- Да, это правда, - ответил А., взглянув на него с мрачной грустью - Я чувствую, что ужасно устал. Когда я был моложе, когда я был в твоем возрасте, я думал, что когда-нибудь наступит настоящая жизнь. Я думал, что нужно только дождаться… И я посвящал почти все свое время работе. И всегда был недоволен. Хоть в сравнении с другими мои картины и казались мне хорошими. Я имею в виду современных художников. Но я никогда не воображал такого успеха, который есть у меня сейчас, осознанно не хотел никогда жить на Манхэттене, жить такой жизнью…

- Чего же ты хотел?

- Я сам не знаю. Но раньше мне казалось, что нужно лишь дождаться, и не следует даже думать об этом. Теперь я знаю, что мне нечего ждать. И я ужасно устал от этой жизни. Я ничего не хочу. По-настоящему я не хочу ничего. Попав на Манхэттен, я быстро привык к удовольствиям, которые есть здесь. В первую очередь - кокаин. У меня всегда есть кокаин. То есть я всегда, в любой момент могу ощутить физическое удовольствие. Так часто, как захочу. И мне кажется, что теперь я почти ничего не чувствую. Я говорю о нематериальных чувствах. Например, жалость к людям. Здесь нет настоящих нищих, которых можно было бы пожалеть. Всех этих людей, которые приезжают, чтобы бороться за место на Манхэттене, мне тоже не жаль. Не жаль даже мексиканцев. Я никогда не думал, что буду так спокойно относиться к тому, что другие прислуживают мне. В России я всегда ощущал это чувство вины, когда пожилая женщина подавала мне еду в ресторане, и воображал, какая это тяжелая работа - целый день на ногах. Вообще меня ужасал физический труд. Бессмысленный физический труд. Но теперь я пришел к выводу, что они служат другим потому, что сами сделали такой выбор. Мне было жаль женщин, которых я бросил. Но теперь я больше не чувствую жалости к ним. И понимаю, что всегда поступал абсолютно правильно. Мне было жаль тех молодых художников, с которыми учился в Академии. Потому что они не имели тех способностей, которые есть у меня. Но теперь я знаю, что они просто никогда не любили живопись, а только хотели добиться успеха. Или пошли туда учиться из-за того, что выросли в артистической среде, из-за родителей… Значит они заслуживают поражения!

- Я согласен с тобой, - сказал Мартин, который слушал эту речь с вниманием и серьезностью, еще с еле заметным удовольствием, - Они этого заслуживают.

- Я заслуживаю той жизни, которой живу, - грустно улыбнулся художник, - Все мечтают о ней, но никто не знает, как она мучительна.

- Никто и не поверит тебе!.. - блеснув зеленью глаз, зло улыбнулся Мартин.

- Да, - засмеялся А., - Эти люди никогда не довольны тем, что у них есть, и хотят большего. Больше удовольствий. Получить больше можно только ценой больших страданий.

- Вполне верю тому, что ты говоришь, - расслабленно откинувшись на спинку черного дивана, сказал Мартин, - Что ты страдаешь от этой жизни. Это видно. Именно по лицу видно. Все люди одинаково несчастливы, тебе так не кажется? Поэтому меня так поразил портрет той девушки… С бокалом шампанского. Неужели она действительно была так счастлива, когда ты писал ее лицо?!..

- Я не знаю, - ответил А., глядя на улицу.

Дождь уже кончился, только большие капли в сложном ритме падали с козырька и, ударяясь о землю, разлетались на более мелкие.

- Пойдем в мастерскую, - предложил он, - Меня ужасно раздражает то, что кокаин заставляет меня каждые полчаса искать укромное место, чтобы принять его.

Не прося счет, А. просто положил деньги на стол, и они вышли. Оба они закурили по сигарете, после чего медленно и молча шли по мокрой Сэйнт Маркс, вдыхая сильные запахи мокрых деревьев, покрытых желтыми сережками, и мокрых цветов в клумбах, которых здесь было множество. Но пронесшаяся над островом гроза не сделала воздух прохладней, было так же душно и влажно, как и раньше.

Войдя в мастерскую, А. первым делом открыл все окна, затем стал делать дорожки из кокаина, Мартин сел в кресло и стал за этим наблюдать. Они занюхали по две пары, и Мартин попросил включить музыку.

- Что? - спросил А.

- Что-нибудь.

А., желая поставить что-нибудь веселое, включил песню Дэвида Боуи Young americans, после чего достал марихуану, сел на подоконник и стал закручивать косяк.

- Ты не против, если я выключу? - спросил Мартин, - Слишком веселая песня.

- Я не против, - ответил А., - Давай посидим в тишине.

- Тишина - это сильное преувеличение здесь на Манхэттене, - сказал Мартин.

Музыка оборвалась и стали слышны тысячи звуков с улицы. Мартин, вместо того чтобы вернуться обратно в кресло, сел на подоконник рядом с А.

- Мне действительно очень понравилось то, что ты говорил… - начал он, принимая дымящийся косяк, - Знаешь, я ненавижу людей, которые притворяются добродетельными и жалостливыми. Мне больше нравятся те, которые осознают свои… пороки. Я не очень люблю это слово, но в этом случае оно уместней всего. Люди, которые знают, that their souls are evil. Вот ты говорил, что тебе не жаль тех, кто выбрал рабскую жизнь. Мне не только не жаль - я презираю этих людей. Я знаю, что если бы они вдруг получили власть надо мной, если б мы поменялись местами, то они обходились бы со мной очень жестоко. И при этом еще и ощущали бы себя… ощущали бы…

- Я понимаю тебя, Мартин, - тихо сказал, А., не глядя на него, - Они бы считали тебя обязанным им, ощущали бы свою правоту. Давая чаевые, считали бы себя благодетелями. Здесь все на этом построено. Здесь все наоборот. Но знаешь, самое смешное - это то, как все эти официанты и бармены любят унижать туристов. Я много раз видел эти сцены. Они специально подолгу не подходят к их столикам, а потом грубо разговаривают, и с надменными лицами… Их цель - довести человека до истерики, сделать так, чтобы он почувствовал свою ничтожность, понял, что здесь он никто, и всем это видно. И у них получается. Но перед теми, кто живет на Манхэттене, или чье лицо кажется им знакомым, они готовы унижаться изо всех сил. Не ради денег, просто так - это идет откуда-то из самых глубин их психики. На улицах Нью-Йорка столько богатых людей, что деньги здесь никого не выделяют. Всем важна именно известность. Этот маленький журнальчик, который и тебе тоже попался на глаза, сильно изменил мою жизнь. Я приобрел эту мастерскую совсем недавно - а вся улица знает, кто я.

- Где твои черные очки, А.? - засмеялся Мартин.

- Да, - сказал он, вспомнив про Джулиано, - Но мне кажется, я никогда не привыкну к этому.

- Ты привыкнешь, - сказал Мартин, - Я где-то слышал эту фразу - что человек привыкает ко всему. Только к хорошему он привыкает очень быстро. А к плохому чуть медленнее. Из-за того, что ты никогда не мечтал унижать других, тебе потребуется немного больше времени, чем тому, кто отдал за это душу. Но ты привыкнешь. Когда я впервые попал в общество богатых людей, меня ужаснуло их поведение - я помню… тот человек довел до слез официантку. Но теперь я, может быть, веду себя с прислугой еще хуже, чем большинство. Потому что я не обращаю на них никакого внимания. Это для них - самое страшное.

И Мартин настойчиво заглянул в глаза художнику. Добавил:

- Но я никогда не встречал такого человека, как ты. Если, конечно, я не ошибся. Люди всегда хотели отнять у меня мою красоту. Из зависти. Женщины завидуют мне, потому что сами хотят быть so attractive as I am. Геи завидуют мне, потому что хотят быть мной. Люди, с которыми я общался, всегда пытались меня унизить, доказать мне, что я далеко не так прекрасен, как мне самому кажется. Все хотят быть красивыми. Все ненавидят красоту. Но ты - единственный человек из всех, кого я встречал в своей жизни, который ищет красоту в других, не в себе. Ты понимаешь меня? Все хотят быть рок-звездами. Мужчины. Женщины - актрисами или моделями. Хотят быть на сцене, быть в центре внимания, восхищать толпу. Но ты выбрал роль художника - восхищаться чужой красотой. Все люди, которых ты изобразил, которых я видел в MoMA - все они красивы. Даже тот человек в саду с ключом на шее. Я не знаю, как ты сделал это. Но есть что-то прекрасное в его лице. И у него такое обычное, такое невзрачное лицо. Но мой портрет - должен быть самым лучшим из всех твоих мужских портретов.

- Я в этом уверен, - сказал А., и, чтобы сменить тему, предложил принять еще кокаина.

После А. опять принялся закручивать косяк (сев в кресло), а Мартин (вернувшийся на подоконник) вдруг спросил:

- Ты часто думаешь о смерти?

Он поднял глаза на Мартина и увидел в его лице холодный интерес, и ответил:

- Все чаще.

- Я не вижу никакой ценности в человеческой жизни, - сказал Мартин, - Ни в своей, ни в чужой. Если бы мне понадобилось убить кого-нибудь ради того, чтобы получить то, что мне хочется, я бы, не задумываясь, сделал это. Разве что… сама сцена убийства мне неприятна… Мои слова не пугают тебя?

Он улыбнулся невинно и хитро одновременно.

- Нет, - ответил А. и протянул ему косяк.

- Все люди одинаково страдают, - продолжил говорить Мартин, - Красивый человек страдает от того, что он красив. Уродливый - от того, что уродлив. Талантливый, как ты - от своего таланта. Бездарный от бездарности. Бедный от нищеты, богатый от необходимости тратить деньги. Я понял это именно здесь, на Манхэттене. Хоть догадывался и раньше. Но здесь все настолько открыто и ярко… Тому, кто попал сюда и с любопытством посмотрит вокруг, откроется мудрость жизни!..

Он засмеялся и продолжал:

- Именно здесь я понял, что хочу умереть как можно скорее. Я мечтал оказаться на Манхэттене, в самом сердце этого карнавала… И теперь я знаю, что мне необходимо было попасть сюда для того, чтобы понять, что я больше не хочу жить.

- Why?!.. - спросил А., чувствуя, что Мартин не преувеличивает - он только что раскрыл ему свою главную тайну.

- Мне больше не о чем мечтать, - ответил он, улыбнувшись так грустно и красиво.

Во дворе за окном, откуда струился сильный запах мокрой зелени, уже сгущались сумерки - раньше, чем должны бы, из-за того что небо было покрыто серо-синими облаками. И в мастерской был полумрак. Через окна, выходившие на Сэйнт Маркс, сюда летели звуки веселящейся толпы и нервные сигналы такси. Озаряли комнату лучи фар.

- Ты можешь включить свет? - попросил Мартин.

А. встал и, выполнив его просьбу, вернулся в кресло и взглянул на Мартина, который в этот момент тушил недокуренный косяк. И было в его лице и фигуре, в этом его движении - столько красоты, что ему стало жаль, что никто кроме него больше не видит ее. Было в нем столько обреченности и спокойствия, смирения перед своей судьбой, что А. подумал, что еще никогда не встречал человека, который так рано ощутил ужас этой жизни и эту безвыходность, которую сам он почувствовал лишь сейчас.

- Но мне кажется, что никогда мне не хватит смелости убить себя, - сказал Мартин, взглянув в окно, где ночь все плотнее окутывала растения, потом повернул свою золотокудрую голову (особенно ярко блестели его плавно вьющиеся волосы в электрическом свете) обратно и посмотрел на А. с высокомерным отчаянием, - Я стоял у открытого окна в квартире моих знакомых… Они живут в небоскребе, высоко… В Бэттери Сити. Окна от пола до потолка. Обычно такие окна не открываются… Но у них одно было полностью распахнуто… Как дверь. Стеклянная дверь. И оттуда был виден залив. Это был вечер, после грозы, как сейчас… Я слышал, что человек, падающий с большой высоты, теряет сознание еще до того, как ударится о землю… Я не знаю, правда это или нет, но тогда я думал именно об этом. И я понял, что на самом деле меня пугает не физическая боль… Не страх боли… Но именно страх самой смерти.

- Достоевский писал об этом, - сказал А.

- Правда?! - радостно улыбнулся он, отчего в его лице вдруг отразилось что-то мальчишеское, - Мне приятно, что я понял это самостоятельно. Сделаешь мне еще?

- Конечно, - ответил А. и сделал им по две пары очень больших дорожек.

После них последовала небольшая пауза. А. зажег сигарету. Мартин опять глядел в окно, где совсем уже почернела зелень кустов. Когда повернулся опять к А., то его глаза тоже показались художнику почти черными.

- Мне ужасно хотелось сделать этот шаг… Всего один шаг… Но я понял, что никогда не смогу этого сделать… И был этот момент. Я был один в этой комнате, стоял совсем рядом с краем… И я сказал себе - сделай это сейчас, прямо сейчас. Но не решился, и момент был упущен. Я знаю, что никогда не смогу сделать этого. Мне придется ждать случая…

Он замолчал, опустив глаза, потом поднял их на А., который все это время разглядывал его лицо внимательно и восхищенно.

- Я знаю, как я буду рисовать тебя, - сказал с уверенностью А., - Именно так. Ты будешь сидеть на подоконнике. За твоей спиной будет ночь. Думал писать тебя днем. Но теперь я знаю, что фоном должна быть ночь за окном. Тебя должен освещать яркий электрический свет, как сейчас.

- Мне нравится, - улыбнулся Мартин, но без какого-либо самодовольства, как раньше, когда речь заходила о портрете.

- Тем более, ты все равно просыпаешься поздно, - продолжал художник, - И я люблю писать по ночам.

- Я могу прийти завтра примерно в то же время. На закате, - сказал он.

- В любое время. Как тебе удобно. Я буду здесь весь день и всю ночь.

Мартин устало закрыл ладонями свое прекрасное лицо. Затем, наоборот, сладостно потянулся и, встав с подоконника, воскликнул:

- Как я люблю этот наркотик, А.! Величайший наркотик на земле! Сама природа создала его для нас!

И засмеялся.

- Ты уже хочешь уходить? - спросил А.

- Да. Такие старые женщины как Бетси начинают веселиться слишком рано, - улыбнулся он.

- Может, ты сам возьмешь себе кокаина? - предложил А., - Бери сколько хочешь. У меня его много. Дома еще столько же…

- Нет, лучше ты, - не согласился Мартин, - Все равно, сколько бы ты не отсыпал мне, всегда будет мало.

А. насыпал ему в три раза больше, чем вчера, рассчитывая, что этого точно хватит на сутки непрерывного употребления вдвоем.

- Ничто так не характеризует человека, как количество кокаина, которое он может бескорыстно отдать другому! - с улыбкой сказал Мартин, кладя в карман свой пакет, - Ты самый щедрый человек, которого я встречал в этой жизни.

- Ты просто не так уж долго живешь на свете, - ответил А.

- Достаточно долго, чтобы уже мечтать о смерти, - с невинно-очаровательной улыбкой отозвался он, направляясь к выходу. - Я оставлю рубашку здесь.

- Да, хорошо, что мы ее купили, - сказал А., - Мне очень нравится цвет. Но если ты захочешь надеть что-то другое…

- Даже если мы не будем использовать ее для портрета, - перебил его Мартин, уже стоя у двери, держась за ручку, - Мне было приятно то, что ты купил ее для меня. Увидимся завтра…

И, последний раз блеснув своей улыбкой, он открыл дверь, взбежал вверх по ступенькам и исчез в потоке молодых возбужденно-веселых людей.

Оставшись в одиночестве, А. почувствовал, что его мастерская кажется ему пустой и холодной. Он прошел обратно к своему креслу, сел, и вдруг сама собой включилась музыка.

- Thank you, - сказал Дэвид Боуи, а затем запел, - My death waits like... an old roué like… so confident... I'll go his way… whistle to him... and the passing time… my death waits like... a bible truth… at the funeral of... of my youth… weep loud for that… and the passing time… my death waits like… a witch at night!!!.. as surely... as our love is bright!.. let's not think about... the passing time… but whatever lies... behind the door… there is nothing much to do… angel or devil... I don't care… for in front of that door… there is you… my death waits like... a beggar blind… who sees the world... through an unlit mind… throw him a dime… for the passing time… my death waits there... between your thighs!… your cool fingers... will close my eyes!… lets think of that... and the passing time… my death waits... to allow my friends...a few good times... before it ends… so let's drink to that... and the passing time… but what ever lies... behind the door… there is nothing much to do… angel or devil... I don't care… for in front of that door... there is you… my death waits there... among the leaves… in magicians... mysterious sleeves… rabbits and dogs... and the passing time... my death waits there... among the flowers… where the blackest shadow... blackest shadow cowers… let's pick lilacs for... the passing time… my death waits there... in a double bed!.. sails of oblivion!... at my head… so pull up the sheets against... the passing time… but whatever lies behind the door… there is nothing much to do... angel or devil… I dont care… for in front of that door… there is…

- Me!.. Me!.. Me!!! - раздались крики людей на записи.

- Thank you, - сказал в ответ Дэвид Боуи, угасли последние звуки музыки, и в мастерской воцарились крики и шум с Сэйн Маркс.

А. сидел в кресле, закрыв лицо руками. Еще около минуты он не двигался, не думая ни о чем конкретном - миллиарды мыслей проносились сквозь его сознание, но все они не имели значения, а лишь мешали чувствовать острую нематериальную боль, которая все чаще за последние месяцы стала проникать в его душу. Затем он встал, нашел планшет и чистый лист, взял карандаш и сделал по памяти набросок лица Мартина. Затем он разорвал лист на мелкие кусочки и спрятал. Тогда он решил навести порядок в мастерской и поставить немного по-другому мебель.

Читать дальше...

Подписывайтесь на мой канал и читайте все главы бесплатно!