Мила хотела дочь. Не ребенка вообще, а именно дочь: девочку с бантами, с смехом, похожим на звон хрусталя, с тайнами, которые будут шептаться по ночам. Это желание пустило в ней корни так глубоко, что стало частью каждого вздоха, каждой мысли. Оно было сладкой навязчивой идеей, мечтой, которая затмевала все остальное. Но не то, что дочь, дети вообще у них не получались уже несколько лет.
Константин молчал, смирился, что у Милы какое-то нарушение, детей может и не быть. Но он видел, как переживает Мила, высчитывая какие-то дни, читая непонятные форумы, как вздрагивает от вида колясок в парке. Он любил ее, старался поддерживать.
Об ЭКО Мила сообщила Косте за ужином:
- Ты понимаешь, это шанс на ребенка. Я даже на мальчика уже согласна.
- Мила. Но это какие-то гормоны, не так и легко родить.
- Я справлюсь, ты же меня поддержишь, и у нас будет наш малыш.
Константин, глядя в ее горящие решимостью глаза, не смог сказать «нет», только кивнул.
Процесс был долгим, унизительным и болезненным. Уколы, гормоны, бесконечные анализы, холодное прикосновение аппаратов. Мила проходила через это с ожесточенной стойкостью солдата. Константин держал ее за руку в кабинетах врачей, растирал ноющую спину, молча гладил волосы, когда она плакала от страха и гормональных бурь.
У них все получилось, на свет появилась их дочь, маленькая девочка.
Когда Мила впервые взяла на руки этот теплый, пищащий комочек, мир перевернулся. В ее глазах вспыхнул такой восторг, такое ликующее счастье, что Константин, стоявший рядом, почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он смотрел на дочь: на сморщенное личико, на крошечные пальцы, и не мог поверить, что у них растет маленькое солнышко.
Мила после родов расцвела, растворилась в материнстве, как кусочек сахара в кипятке. Исчезла, чтобы возродиться в новой ипостаси: «Супер-Мама». Ее мир сузился до размеров детской, ее слух улавливал малейший вздох дочери сквозь шум воды и скрип половиц. Дочь она почти не спускала с рук, гуляла с ней только она, , спала только на ее груди, любая попытка Константина взять ребенка на пять минут пресекалась весьма нервно:
- Она же расплачется. Ты же не так держишь, дай сюда, я сама.
Константин сначала терпел. Он видел, как светится Мила, и этот свет был таким хрупким, таким долгожданным, что рушить его казалось кощунством. Он оплачивал счета, ходил на работу, приносил продукты. Он спал один в их огромной постели, так как Мила с рождением малышки заявила, что ребёнок будет спать в своей комнате, а она с ней.
Отношения супругов сошли на «нет». Не было ссор, не было выяснений, просто пустота там, где раньше жила близость. Они стали соседями по квартире, связанными общим, но принадлежащим исключительно ей, проектом под названием «Дочь».
Но терпение, даже самое глубокое, не бездонный колодец. Оно стало иссякать, капля за каплей, заменяясь тихим, глухим раздражением.
Однажды вечером, когда девочка наконец уснула после укачиваний на руках у Милы, Константин попытался прорваться через баррикады.
— Мил, давай я посижу с ней, а ты отдохнёшь, ванну примете, расслабишься, — осторожно предложил он, заглядывая в дверь детской, где Мила, похожая на тень, качалась в кресле рядом с кроваткой.
— Она же проснется от твоих шагов, — прошептала она, даже не обернувшись. — Иди, не мешай.
— Я не мешаю, — голос его сорвался чуть громче, чем он планировал. — Я её отец, я хочу заниматься дочкой тоже.
Мила резко обернулась, приложив палец к губам. Ее глаза, огромные в полумраке, горели тревогой и укором.
— Ты её разбудишь, уходи, пожалуйста, всё испортишь.
Слово «испортишь» повисло в воздухе тяжелым, ядовитым шаром. Константин отступил, в этом мире ему не было места.
Раздражение копилось, как ржавчина. Оно проступало в резком движении, когда он хлопал дверью холодильника, в тяжелом вздохе, когда слышал очередное «нет, я сама». Он ловил себя на том, что задерживается на работе, просто чтобы не идти домой, в этот музей идеального материнства, где он был лишним экспонатом.
И вот, когда девочке исполнилось два года, а отношения между супругами стал напоминать пропасть, Мила приняла новое решение. Они сидели на кухне, пили вечерний чай в тишине, если не считать доносящегося из колонок детского «Лунтика». Мила вдруг отодвинула чашку и посмотрела на него невидящим взглядом, вздохнула и сказала:
— Костя, я подумала что надо использовать оставшиеся эмбрионы.
Константин оторвался от экрана телефона, не поняв.
— Какие эмбрионы?
— Те, что остались с прошлого раза. Они же заморожены, их же можно подсадить. Нам нужен ещё один ребёнок, чтобы дочке было с кем играть.
— Ты шутишь? Рожать второго просто для того, чтобы старшей было с кем играть?
— Нет. Я всё просчитала. Дочке уже два, она немного самостоятельнее станет, я справлюсь. Нужно брать курс гормонов, я уже звонила в клинику, у них есть окно…
— Стоп. Ты «просчитала»? А меня в свои расчеты ты включила?
— Ты же тоже хотел детей.
— Я хотел СЕМЬЮ! — взорвался он, впервые за два года повысив на нее голос. — А не стать донором и пожизненным постояльцем в доме сумасшедшей… в доме, где меня не существует!
Она побледнела, как полотно.
— Как ты можешь так говорить? У нас есть дочь!
— Есть! У ТЕБЯ есть дочь! — он ткнул пальцем в сторону детской. — А у меня есть что? Работа и счет в банке. Ты ко мне даже прикоснуться боишься уже два года, как к прокаженному! А теперь ты хочешь завести еще одного ребенка? Чтобы что, Мила? Чтобы я вообще из дома съехал?
Глаза Милы наполнились слезами:
— Ты эгоист, ты не понимаешь, это же шанс, наше счастье
— Наше? — Константин горько рассмеялся. — Да какое там «наше», твое. Я больше не могу, понимаешь? Я задыхаюсь в этом твоем идеальном материнстве.
Он схватил куртку со стула. Ему нужно было выйти. Сейчас. Иначе он разнесет всю эту кухню, эту пародию на семейный очаг.
— Куда ты? — ее голос дрогнул, в нем впервые зазвучала неуверенность, почти страх.
— На воздух. А ты подумай, но не о замороженных эмбрионах, а о нас. Если «мы» для тебя еще что-то значат.
Дверь захлопнулась. Костя, конечно, вернулся, а Мила раз за разом заводила разговор о втором ребенке, но Костя был против.
— Я сказал всё, Мила. Никаких новых детей. Я с той, что есть, почти не общаюсь, ты мне ее не даешь, не подпускаешь.
— Но она же маленькая, вот вырастет, будет самостоятельной, — голос Милы визжал, забираясь на опасные высокие ноты. Она ходила за ним по пятам, из комнаты в комнату. — Ты что, не понимаешь? Это наш шанс. Мы можем всё исправить, начать с чистого листа!
— Чистый лист? Мила, на нашем «листе» уже есть текст о том, как муж два года живет в изгнании, как его отцовские чувства топчут и запирают в чулан. Мне не нужен новый лист. Мне нужно, чтобы ты прочитала тот, что уже написан!.
Но Мила слышала только свое. Ее мечта, ее навязчивая идея, наткнувшись на его отказ, превратилась в истерику, рациональность отключилась.
— Тогда ты просто эгоист, трус, — кричала она, и слезы текли по ее лицу ручьями гнева, а не горя. — Ты не хочешь бороться за нашу семью, ты всё испортил! Уходи!
Это «уходи» звучало уже в который раз. Раньше оно было эмоциональным шумом, частью скандала, который заканчивался хлопаньем двери и его отступлением. Он всегда отступал, терпел, ждал, когда буря утихнет.
Но не в этот раз. Константин посмотрел на совершенно чужую кричащую женщину, подумал и кивнул:
— Хорошо, — сказал он тихо. Его голос прозвучал настолько спокойно после ее визга, что Мила на мгновение замолчала, недоуменно моргая. — Хорошо, Мила. Я ухожу.
Он не стал кидаться собирать вещи с криками, с высказыванием претензий. Просто собрал самое необходимое в сумку, взял документы и ключи от машины.
Мила стояла посреди гостиной, как вкопанная. Ее мозг отказывался обрабатывать происходящее.
— Ты куда? Что ты делаешь? Прекрати это немедленно, не смешно.
— Я делаю то, о чем ты меня просишь уже тысячу раз, — ответил он, не глядя на нее, запихивая в сумку ноутбук и зарядку к нему. — Я ухожу, надолго. Может быть, навсегда. Мы живем как посторонние люди, ты меня постоянно гонишь, вот я и поживу отдельно.
— Ты не смеешь, — она бросилась к нему, схватила за рукав. Ее пальцы впились в ткань. — Ты не имеешь права просто так взять и уйти, у нас же дочь.
— Именно поэтому я и ухожу. Потому что я здесь не муж и не отец, а проблема, которую нужно удалить, чтобы не мешала твоей идеальной картинке. Я удаляюсь.
Он аккуратно, но твердо высвободил рукав из ее цепких пальцев, взял сумку, надел куртку.
— Я буду звонить. С дочкой видеться буду, хочешь ты того или нет. Решим, как быть дальше. Но жить здесь я больше не могу.
Щелчок замка входной двери прозвучал на редкость тихо, но для Милы он грохнул, как взрыв.
«Уходи!» — это было просто слово. Острая, как бритва, фраза в ссоре, которую бросают, чтобы ранить, но никогда не ожидают, что она сработает как заклинание. Оно должно было заставить его пасть на колени, умолять, каяться, соглашаться на всё, но не это.
Шок, холодный и тяжелый, как камень, начал давить на грудь, он ушел, и теперь только тикающие часы и тишина за дверью детской отвечали ей на немой вопрос: «И что же ты наделала?».
Шок от ухода Константина медленно, как яд, сменился в Миле жгучей, всепоглощающей обидой. Как он посмел? Как он мог бросить ее, свою жену, мать его ребенка? Эта обида требовала действий, мести. Или, как она себе внушала, «справедливости». Она решила нанести последний, сокрушительный удар.
Звонок раздался поздним вечером. Константин уже спал, расположившись в комнате у родителей. В трубке зазвучал голос Милы:
— Костя, ты немедленно должен вернуться, и мы воспользуемся эмбрионом, у нас будет еще один ребенок, ка я хочу. А если ты откажешься, то я подаю на развод. Ты потеряешь семью, потеряешь меня.
На другом конце провода повисла тишина. Мила сжала телефон так, что пальцы побелели, предвкушая его испуг, его мольбы, его капитуляцию. Наконец-то он поймет, кто здесь главный.
Но вместо этого раздался спокойный, усталый голос.
— Хорошо, Мила, подавай, я не вернусь.
И отключил телефон. Игру в «кошки-мышки» внезапно прекратила мышь, которая просто ушла с игрового поля.
- Ах, так! Если он хочет войны, он ее получит.
Мила подала иск в суд о расторжении брака, разделе совместно нажитого имущества, на алименты на дочь и на себя до 3-летнего возраста малышки.
Судья монотонно зачитывала:
— Истец обратилась в суд с иском к Константину…
Голос судьи превращает их жизнь, их любовь, их общую когда-то мечту в бездушный набор букв и цифр. Мила слушала, как её требования оглашаются публично:
Расторгнуть брак. Разрушить то, что когда-то клялись хранить.
Определить место жительства дочери с матерью. Это ее дочь, ее забота и любовь.
Взыскать алименты на ребенка в твердой денежной сумме в размере одного прожиточного минимума - 14 641 рубль.
Взыскать алименты на себя. - 16 452 рубля.
Раздел имущества. Квартира там, квартира здесь. Дробить на доли, делить, как пирог. Она требовала львиную долю, 86/100. Хотела оставить его ни с чем, выгнать из их общего прошлого.
Запретить уничтожать эмбрионы. Последний, самый горький пункт. Даже в агонии распада она цеплялась за эти замороженные клетки как за символ своей правоты, своего несбывшегося материнского сценария.
И тут раздался голос адвоката Константина, он подал встречный иск, всего один пункт.
— Прошу определить порядок общения и участия в воспитании дочери.
Она смотрела на Константина с немым изумлением: как она может дать ему дочь, которую от него два года оберегала, старалась не давать, а тут он требует?
Суд принял решение.
*Брак расторгнут.
*Дочь остается с матерью. Мила выдохнула, хотя адвокат ее убеждал, что тут уж точно оставят, нечего волноваться.
Суд устанавливает порядок общения Константина с малышкой. Первые три месяца — по три часа в присутствии матери, потом он сможет забирать ее на целые выходные. И в день рождения он имеет право присутствовать.
Мила слушала, и мир вокруг нее начинал плыть.
- Щадящий график... адаптационный период... гармоничное развитие ребенка..., — слова судьи, подтвержденные потом апелляцией, звучали для нее как приговор.
Они заставляли ее делиться дочкой, а она не хотела.
…Суд первой инстанции, разрешая спор в части, определил порядок общения ФИО3 с несовершеннолетней дочерью ФИО1, ДД.ММ.ГГГГ года рождения, с соблюдением режима распорядка дня ребенка, посещения образовательных учреждений, спортивных и иных дополнительных занятий: первую и третью субботы, второе и четвертое воскресенье каждого месяца в период, продолжительностью три месяца со дня вступления решения суда в законную силу, - в течение трех часов в присутствии матери ФИО2 во время прогулок, в местах детского отдыха и детских культурно-развлекательных учреждениях (первый период); - первую и ФИО4 субботы, второе и четвертое воскресенье каждого месяца в последующий период - в 14 часов ФИО3 вправе забирать ребенка ФИО1 по месту жительства ребенка или из образовательного учреждения и возвращать ребенка по месту жительства ребенка в 20 часов; в день рождения ребенка 4 июня каждого года ФИО3 вправе присутствовать на празднике Дня рождения по месту празднования. Предупредить ФИО3, ФИО2 о необходимости осуществления родительских прав и исполнения родительских обязанностей в отношении несовершеннолетней ФИО1, ДД.ММ.ГГГГ года рождения, в соответствии с интересами ребенка, направленными на полноценное и гармоничное ее развитие, посредством: устранения конфликта между родителями ребенка; исключения ребенка из конфликтной ситуации; поддержания у ребенка позитивного образа родителей; предсказуемого и регулярного общения ребенка с отцом.
*Алименты на нее саму суд урезал до 4 113 рублей.
*Имущество поделили почти поровну. Никто не остался на улице, но и триумфа не получилось.
*Отказ в запрете на уничтожение эмбрионов был самым болезненным.
Мила, неспособная смириться, дошла до кассационного суда. Ее жалоба была полна гнева и несправедливости:
- Суды не поняли, порядок общения неправильный. Да, еще машину не поделили.
Она цеплялась за формальности, потому что признать проигрыш она не могла.
Судебная коллегия холодно, буквально цитируя кодексы, отклонила ее жалобу. Ей объяснили, что суды все учли: и возраст ребенка, и необходимость «устранения конфликта между родителями», и поддержание «позитивного образа отца».
Мила стояла на крыльце, злые слезы катились из глаз, она хотела, что бы все было иначе.
*дальше автор хотел написать много мелодраматичных фраз про «обиду, жизнь кончена, страшный смысл происходящего», но сама засмеялась над этим. Ну какой страшный смысл, если все делилось хладнокровно.
PS Почему отказали в сохранении эмбрионов? Вспомогательные репродуктивные технологии (ВРТ) в России основаны на принципе информированного добровольного согласия супругов. Договор с клиникой был заключён, когда они были семьёй и преследовали общую цель. Расторжение брака аннулирует эту общую цель. Разрешить одной стороне (Миле) в одностороннем порядке распоряжаться эмбрионами означало бы нарушить права Константина на репродуктивную автономию — то есть право решать, становиться ли ему отцом ещё раз.
Суд отказал не в «сохранении» эмбрионов как таковых (они физически оставались в клинике на момент процесса), а в лишении Константина права требовать их уничтожения. Фактически, суд признал, что статус этого биоматериала должен определяться по взаимному согласию, которого нет. В ситуации острого противостояния, наиболее разумным и справедливым решением было не связывать бывших супругов на всю жизнь ещё одной неразрешимой проблемой, оставив им разбираться с последствиями уже состоявшегося развода и воспитанием уже родившейся дочери.
*имена взяты произвольно, совпадение событий случайно. Юридическая часть взята из:
Определение Третьего кассационного суда общей юрисдикции от 14.01.2026 N 88-623/2026