Андрей сказал это солнечным апрельским утром, словно объявлял о планах на выходные.
— Я хочу пожить для себя, неизвестно, сколько мне осталось...
Анна стояла на кухне, вытирая чашку, и на секунду ей показалось, что она ослышалась.
За окном цвела яблоня, которую они посадили, когда родился старший, Миша. Это было шестнадцать лет назад.
— Сколько… осталось? — переспросила она, глядя на его спокойное, знакомое до каждой морщинки лицо.
— Ну да, — он пожал плечами, будто речь шла о смене автомобиля. — Всю жизнь крутился как белка в колесе: учёба, работа, ипотека, дети. Хочется вздохнуть свободно.
«Сколько ему осталось» оказалось молоденькой двадцатидвухлетней аспиранткой Катей из университета, где он заведовал кафедрой.
Анна узнала об этом через неделю, от общей знакомой. Не было ни слёз, ни истерик.
Только ледяная пустота внутри и два пацанских взгляда, которые она боялась встретить.
Миша, шестнадцатилетний гигант с пушком над губой, и Егор, четырнадцать лет, вечный скептик в очках.
Андрей ушёл легко, будто выходил за сигаретами. Оставил ключи, забыл зубную щётку. Через день позвонил по делу:
— Анна, я насчёт отпуска в Грецию. Всё ведь оплачено.
Она сжала телефон так, что костяшки побелели. Они выбирали этот отель вместе, в прошлом году, мечтая о море после трудной зимы.
— Да, оплачено. На двоих.
— Поезжай с мамой. Только, — голос его стал деловым, безличным, — давай быстрее с документами на развод, ладно? Чтобы всё цивилизованно прошло.
Анна не поехала с мамой. Ирина Анатольевна улетела в Грецию одна, а Анна осталась в аэропорту «Домодедово», глядя на табло с рейсами.
Куда? Куда угодно, где тепло, где нет знакомых маршрутов от дома до школы и обратно.
Курсор на экране планшета пополз по карте и остановился на Анталье. Турция. Море, которого она так и не увидела в Греции.
Она сделала всё на автопилоте, с холодной, почти безумной решимостью. Взяла отпуск на работе (благо, бухгалтерия позволяла работать удалённо), нашла через знакомых крохотную студию у моря, купила билет в один конец.
Перед отлётом зашла в их — теперь уже её — квартиру. Андрей был там с Катей.
Девушка, хрупкая, как стебелёк, в огромных кроссовках, робко улыбнулась ей из-за его плеча.
— Заберу детей через год, — сказала Анна, глядя в окно, а не на них. — Они должны закончить учебный год. Я буду переводить деньги. Квартиру… можете жить здесь. Мне всё равно.
— Анна, не надо драмы, — вздохнул Андрей.
— Это не драма, а условия. Год. Потом дети переедут ко мне.
Она собрала вещи и, не оглядываясь, вышла из подъезда. Сердце стучало где-то в горле, но глаза были сухими.
*****
Турция встретила её оглушительным теплом и запахом цитрусов, моря и специй. Студия оказалась на третьем этаже старого дома, с крошечным балконом, с которого было видно лазурную гладь залива.
Первые недели Анна только спала и смотрела на море. Плакать она начала лишь спустя месяц, когда в супермаркете случайно услышала русскую речь — смех молодой пары.
Тогда её накрыло волной такого немого горя, что она едва добежала до пляжа и сидела там до темноты, обхватив колени, пока шум прибоя не заглушил вой внутри.
Потом включился инстинкт выживания. Она договорилась о полноценной удалённой работе, взяла подработку — вела учёт для маленькой турецкой строительной фирмы.
Научилась торговаться на базаре, отличать свежую рыбу от старой, готовить чечевичный суп-мерджимек.
Купила на рынке герань и поставила на балкон. Ее жизнь обретала новые контуры. С детьми она разговаривала каждый день.
— Как дела, сынок?
— Нормально, — бубнил Миша. — Папа редко дома. Готовлю сам.
— А Катя?
— Уехала к подруге. Надолго, кажется.
От Егора информация была конкретнее и язвительнее:
— Она, мам, не жарит котлеты. Говорит, что веганка. Папа теперь ест тофу. Мерзость. Прямо смешно смотреть. Вчера опять были в ресторане, потому что «Кате скучно готовить».
Анна закусила губу, чтобы не сказать ничего лишнего. Через восемь месяцев ей наконец позвонил Андрей. Его голос был совсем другим — усталым, раздражённым.
— Ань… — он давно не называл её так. — Тут вопрос. Дети… они могут к тебе раньше? Неудобно получается.
— Что случилось? — ледяным тоном спросила Анна.
— Катя… у неё защита диссертации, ей нужна тишина и сосредоточенность. А тут пацаны, они шумят…
— Ты же хотел «пожить для себя», — напомнила она, и в трубке повисло тягостное молчание.
— Живу, — буркнул он. — Но Катя… она не понимает, что с детьми надо возиться.
«Мотылёк не захотел готовить и стирать на трёх мужиков», — подумала Анна, и горькая усмешка вырвалась наружу коротким выдохом.
— Присылай, — сказала она просто. — Билеты купим пополам.
Мальчики прилетели в разгар турецкой зимы, которая здесь была похожа на ласковую русскую осень.
Они вышли из зоны прилёта совсем другие: вытянувшиеся и немного чужие. Миша молча обнял её так крепко, что хрустнули рёбра, а Егор притворно закряхтел:
— Мамуль, ты совсем одичала, одна в этой Турции.
Их жизнь втроём в двух комнатах у моря началась с хаоса и смеха. Мальчики громко спорили из-за душа, дико радовались уличным кошкам, обжигались турецким чаем и с энтузиазмом помогали делать «мамин мерджимек», устроив в крохотной кухне потоп из чечевицы.
Анна снова научилась спать по ночам, слушая через стенку их ровное дыхание и шум прибоя. Раз в неделю позвонил Андрей.
— Как они?
— Осваиваются. Учат язык. Миша записался в дайвинг-клуб.
— Хорошо… Ань, как квартира? У тебя не тесно?
— Нам хватает. Ты как?
— Да нормально… — он сделал паузу. — Мама переехала ко мне жить. Готовит, помогает. Катя… Катя улетела на стажировку в Берлин. Надолго, а, может, на совсем.
В его голосе звучала плохо скрываемая тоска. «Мотылёк упорхнул», — снова подумала Анна, но уже без злорадства.
Однажды вечером, когда мальчики ушли на набережную есть кунду, раздался звонок от его свекрови, Галины Петровны. Женщина надрывно плакала в трубку.
— Анечка, прости его, дурака! Он всё проспал, всю жизнь! Теперь сидит, как пень, на работе сутками, дома только ночует. Я ему говорю — одумайся, верни семью! А он: «Поздно, мам. Я её потерял». Потерял, идиот!
Анна слушала и молчала, глядя на ласковое море. Закат разливал по воде золото и пурпур.
— Галина Петровна, — тихо сказала она. — Ничего уже не вернуть. Но вы ему скажите… Скажите, чтобы не кис. У него есть сыновья. Они его любят. Пусть приезжает в гости. Море тут… лечит.
Она повесила трубку и вышла на балкон. Внизу, на пляже, она увидела своих мальчиков.
Миша что-то объяснял жестами турецкому продавцу кукурузы, Егор смеялся, снимая его на телефон.
Они были здесь, живые и настоящие. А где-то там, в холодном весеннем городе, среди чужих стен и яблоневого цвета, который больше не радовал, жил человек, который когда-то сказал «я хочу пожить для себя».
И теперь ему оставалась только эта фраза и тихая квартира с матерью, готовящей ему котлеты — те самые, которые он когда-то любил.
Ветер с моря принёс свежесть. Тяжёлый камень, год лежавший на душе, будто растаял.
Она не простила мужа, а просто отпустила. Её жизнь, сколько ей осталось, только начиналась.