История о том, как личный стыд режиссёра превратился в народную комедию.
Москва, конец семидесятых. Душный зал. Собрание гаражного кооператива.
На повестке – вычеркнуть из списка нескольких пайщиков. Лишних. Кто-то должен остаться без гаража.
Эльдар Рязанов сидел в этом зале. Смотрел на знакомые лица. На людей, которых годами считал порядочными.
И не узнавал их.
«Как будто вдруг спали маски благопристойности, обнажив уродливость лиц, – напишет он потом. – Сборище людей, лишённых совести, забывших о справедливости. Равнодушных и трусливых».
Кого-то вычеркнули. Кто-то пытался возражать – его заткнули. Большинство молчало.
Рязанов тоже молчал.
Не встал. Не заступился. Не сказал ни слова.
Это молчание он не простит себе долго. И сделает с ним единственное, что умел – превратит в кино.
Он позвонил Эмилю Брагинскому. Соавтору «Иронии судьбы» и «Служебного романа».
– Я знаю, о чём будет следующий фильм.
Всё пережитое – унижение, страх, чужая трусость и своя собственная – легло на бумагу.
Но Рязанову этого было мало.
В сценарии появился профессор Смирновский. Интеллигентный. Немолодой. До поры тихий. А потом – взрывающийся монологом, от которого правлению некуда деться.
Это был сам Рязанов. Тот, каким он хотел быть в тот вечер. Тот, кто встал и сказал.
Смирновский стал его голосом. Запоздалым криком.
Оставалось решитью, где запереть героев. Замкнутое пространство, но не скучное. Перебирали варианты и нашли.
Зоологический музей при вымышленном НИИ «Охраны животных от окружающей среды».
Люди среди чучел. Мёртвые глаза зверей смотрят на живых. Или наоборот?
Сценарий был готов. Теперь – Госкино.
Рязанов и Брагинский понимали: шансов мало.
На бумаге – не история про гаражи. Вся страна. Привилегии для своих. Бесправие для остальных. Блат. Дефицит. Конверты с деньгами.
Типажи, как с доски почёта: пенсионер-фронтовик, которого легко списать. Директор рынка, которую тронуть нельзя. Безликий «сын самого Милосердова» – гараж положен по праву рождения.
Узнаваемо. Опасно узнаваемо.
Авторы подстраховались: самые острые реплики в сценарий не вошли. Рязанов надеялся добавить их на площадке, когда бумага уже утверждена.
Не помогло.
Комиссия читала внимательно. И видела то, о чём авторы не думали.
– Уберите «серого кардинала».
При чём здесь кардинал? Оказалось – при чём. Так в кремлёвских коридорах звали Михаила Суслова. Главного идеолога. Человека, которого боялись все.
Сценаристам такое в голову не приходило. Но спорить бессмысленно.
Вычеркнули. Утвердили. С оговорками, с купюрами, но утвердили.
До экрана оставалось снять.
Рязанову нужны были актёры. Лучшие. Много. Все – одновременно.
Он объезжал театры. Уговаривал, торговался с худруками. Обещал: съёмки – максимум полтора месяца.
Слово сдержал. «Гараж» сняли за двадцать четыре дня.
Но сначала – отказы.
Вячеслав Тихонов покачал головой. Роль Смирновского – с тем самым монологом – предложили ему первому.
– Этот фильм никогда не выпустят.
Алла Демидова отказалась от директора рынка Кушаковой. Слишком хамоватая.
На председателя Сидорина Рязанов хотел Ширвиндта – Театр Сатиры не отпустил. Хазанов отказался сразу. Кузнецов подписал договор с другим. Басилашвили не выпустили из БДТ.
А потом Рязанов заглянул в соседний павильон.
Там снимался Валентин Гафт.
Так Сидорин нашёл актёра. А Гафт – будущую жену. Ольга Остроумова играла невестку Милосердова. На площадке почти не пересекались. В жизни – пересеклись навсегда.
Три камеры. Все в кадре. Выйти из роли нельзя ни на секунду. Работали легко – коллектив собрался профессиональный. Единственный конфликт: мужская часть труппы в перерыве выпила. Рязанов высказался. Больше не повторялось.
И ещё одна маленькая месть.
Андрей Мягков играл Хвостова – безголосого. На «Служебном романе» он раскритиковал стихи из песни «У природы нет плохой погоды». Мол, Уильям Блейк – посредственный поэт.
Мягков не знал: никакого Блейка там не было. Стихи написал сам Рязанов. Промолчал. Затаился.
В «Гараже» Хвостов весь фильм молчит. И лысина Мягкова – впервые на экране – видна во всей красе.
Фильм смонтировали. Показали начальству.
Начальство взбесилось.
Жалобы посыпались одна за другой. Вырезать. Переозвучить. Переснять.
Главный раздражитель – одна сцена.
Смирновский рассказывает, как учёных отправляли на овощебазу. Фасовать картошку. Вместо науки. И как он оставлял в пакетах визитку: «Упаковано доктором биологических наук».
Зал смеялся. Чиновники – нет.
Рязанова вызвали в Госкино.
– Сцену убрать.
Он кивнул. Пообещал подумать. Начал тянуть время.
Вызвали снова.
– Ну что?
– Можно отправить учёных фасовать ананасы. Или мыть Олимпийскую деревню.
Не оценили. Но страсти уже улеглись.
А потом – чудо.
Накануне сдачи картины прошёл Пленум ЦК. Брежнев лично призвал жёстче критиковать общественные недостатки.
Фильм про уродливые собрания, трусливых интеллигентов и блатных детей оказался кстати.
«Гараж» подписали в прокат. Быстро. Без вопросов.
С оговоркой: в Москве не афишировать. Не показывать на правительственных трассах. А это – самые крупные залы.
Власть фильм выпустила. Смотреть – не рекомендовала.
Зрителям запреты не помешали.
Двадцать восемь с половиной миллионов человек. Не в центре Москвы – на окраинах. Не в столице – в Воронеже, Свердловске, Новосибирске.
Люди узнавали себя. Свои собрания. Своих председателей. Своё молчание.
И видели, как кто-то встаёт и говорит правду. Пусть на экране. Пусть устами выдуманного профессора.
Рязанов сказал то, что не смог тогда – в душном зале гаражного кооператива. Сказал несколько лет спустя. Двадцатью четырьмя днями съёмок. Голосами лучших актёров страны.
И его услышали миллионы.
Фильму почти полвека. По-прежнему смешной. По-прежнему страшный. По-прежнему узнаваемый.
Маски благопристойности так и не вернулись на место.