Дверь в квартиру была не заперта. Она всегда была не заперта — замок сломался два года назад, когда Витя выбивал её ногой, потому что Ленка, по его мнению, слишком медленно открывала. С тех пор её и не чинили. А зачем? Красть тут было нечего.
Витька сидел на краю продавленной раскладушки, той самой, чья предательская пружина норовила проткнуть бок, как лезвие. На табуретке перед ним – трёхлитровая банка, полная мутно-жёлтой жижи, цветом напоминающей выдохшийся чай. Брага. Его тяжкий труд последних семи дней. Он выхаживал её, как не́мощное дитя: пылинки сдувал, прятал от сварливого тещиного взгляда то под кроватью, то возле батареи. И вот – созрела. Но Витька нутром чуял: и половины не осилит.
Ленка вошла, волоча за собой сумку с надписью «Пятёрочка». Лицо – словно выстиранная половая тряпка, серое и безжизненное. Увидела банку. Даже не вздрогнула. Лишь опустила ношу на пол с тихим вздохом.
– Опять свою сивуху гонишь, – сказала она ровно, без тени удивления или укора. Просто констатация факта, как если бы сообщила: «На улице дождь».
– Это не сивуха, – огрызнулся Витька, не поднимая глаз. – Это продукт. Чистый продукт. Сама бы попробовала – поумнела бы.
– От твоего продукта волосы из жопы растут, – парировала Ленка, выкладывая из сумки пачку самых дешёвых макарон, банку кильки в томате и две смятые пачки «Беломора». – Где взял? Опять у матери сахар спиздил?
– Я ей денег дал! – взревел Витька. Его голос, сиплый и надтреснутый, эхом прокатился по унылой квартире. – Дал, блядь, две сотни! Она сама дала!
– Две сотни… – Ленка коротко фыркнула, и в этом фырканье звучала такая вселенская усталость, что она перекрывала любой крик. – Мешок сахара восемьсот стоит. Значит, твоя доля – четверть мешка. Четверть, Виктор Петрович. А банка – трёхлитровая. Откуда остальное, спрашивается? Из воздуха сотворил?
В её голосе не было злости, лишь холодная бухгалтерия. Скрупулёзный подсчёт в уме, который она вела изо дня в день: сколько он украл, сколько пропил, сколько она должна отдать соседке за хлеб. И этот расчёт сводил её с ума быстрее любой браги.
– Я тебе говорил! – Витька поднялся, покачнувшись. Раскладушка взвыла под его весом. – Я тебе говорил, мне Сидоров на стройке должен три штуки! За работу, сука! А он сегодня получил расчёт и свалил! И где он теперь, а? Где этот урод?
– А ты где был? – спросила Ленка, глядя на него мёртвыми глазами. – Ты вчера обещал к Сидорову идти долг выбивать. А сам приполз в три ночи и блевал в коридоре. Я оттирала.
Витька замолчал, сражён правдой, словно ударом под дых. Ведь должен был к Сидорову! Но по дороге бес попутал – встретил Генку, а тот предложил по «соточке» раздавить. Разве ж откажешься? Это ж – начало пути! Начало пути к Сидорову, ёптыть! Логично же!
– Я… я с Генкой вопрос решил, – выдавил он. – Он мне поможет Сидорова найти.
– Генка вчера же тебя и разул, – ледяным тоном отрезала Ленка. – Не поможет он. Он тебя, как лоха, разводит. Ты и есть… лох.
Это слово, «лох», повисло в затхлом воздухе, отравленном перегаром, подобно истрепанному флагу поражения. Оно было правдой. Горькой, как полынь, правдой, которую нечем крыть.
– А ты кто такая?! – взревел Витька, ощущая, как ярость, единственная доступная отдушина, наполняет его тело. Он шагнул к ней. – Ты кто, а?! Тоже мне – цаца! Сидишь тут, как говно в проруби, и воешь! Нормальную работу найти не можешь! Я, блядь, хоть на стройке пашу!
– На стройке… – Ленка вдруг истерически захохотала. – Да тебя месяц назад за пьянку выгнали! Ты сейчас, как бомж, шабашничаешь! Разгружаешь вагоны, когда повезёт! И на эти копейки сахар для своей па́кости покупаешь! У своей матери воруешь!
– Не воровал! – заорал он, и брызги слюны окропили её бледное лицо. Она даже не шелохнулась. – Я имею право! Я её, старую калошу, содержал! Она мне должна! Всю жизнь должна!
Логика. В его воспаленном мозгу змеилась извращённая, но железобетонная логика. Весь мир ему был должен – мать, Сидоров, начальник, выгнавший с работы, чёртово государство. И он брал своё. Где мог. Как мог.
Ленка перевела взгляд на банку. На эту мутную, зловонную жижу, которая для него была дороже еды, нужнее замка в двери и важнее её самой.
– Ладно, – тихо произнесла она. – Раз уж ты продукт произвёл, раз уж ты в него вложился… то по справедливости – тебе половина.
Витька насторожился. В её голосе не было ни капли смирения. Лишь всё та же бухгалтерская, леденящая душу точность.
– По справедливости, – кивнул он, ещё не учуяв подвоха.
– Но сахар, – продолжала она, – ты взял у матери. Значит, её доля – четверть банки. Её надо отдать.
– Ты совсем сдурела?! Как отдать-то?
– Отнести ей. Или отлить. Она своё должна получить. Справедливо? – Ленка смотрела на него в упор, не мигая.
Витька стоял, тупо соображая. Его пропитой, но цепкий ум улавливал ловушку, но не мог нащупать брешь в её аргументации. Ведь и правда, по справедливости-то… Мать дала сахар. Значит, имеет право на долю.
– Ладно, – хрипло согласился он. – Отольём.
– Дальше, – произнесла Ленка. – Ты вложил труд. Трудился над брагой, глаз не смыкал. Это – твоя доля. Ещё четверть.
– Ну… да, – пробормотал Витька, чувствуя, как его собственные слова оборачиваются против него, словно змеи.
– Остаётся половина, – голос Ленки зазвенел, как сталь. – На двоих. Но я здесь не живу, я здесь существую. В вони, с тобой, без денег. За существование в этом аду я тоже должна получить компенсацию. Моя моральная компенсация – ещё четверть.
– Ты… что ты несёшь?! – Витька почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его повело в сторону.
– Несу справедливость, – отчеканила она безжалостно. – По твоим же правилам. Каждому – по заслугам. Каждому – по вкладу. Итого: матери – четверть, тебе за труд – четверть, мне за страдания – четверть.
Она выдержала паузу, позволяя цифрам повиснуть в прокуренном воздухе, словно приговор.
– Остаётся одна четверть. На двоих. Как полагаешь, её делить будем? По-братски?
Витька смотрел на банку. Его великое творение, смысл минувшей недели, его «продукт». Теперь это была просто банка с мутной жижей, поделенная на доли, словно акции в ненавистной, но единственно понятной ему реальности.
Он молчал. Ярость схлынула, уступив место тупому, обжигающему душу осознанию. Она подсчитала его жизнь. И всё, что в ней было ценного, уместилось в четверть банки браги.
– Забирай, – прохрипел он.
– Что забирать?
– Всё. Забирай. - Он махнул рукой в сторону банки. – Все четыре… все эти четверти. Забери. На хер надо.
Ленка медленно подошла к табуретке, подняла банку. Тяжёлая.
– По справедливости? – уточнила она, словно добивая.
– Да по хер! – заорал он и плюнул на пол. – Бери и проваливай! Чтоб духу твоего здесь не было!
Она посмотрела на него – на это багровое, трясущееся от злобы существо в грязной майке. На мужа. Потом повернулась спиной и направилась к выходу, крепко прижимая банку к животу, словно ребёнка.
Дверь хлопнула. Витька остался один. В тишине, которая теперь казалась оглушительной. Он опустился на скрипучую раскладушку. Уставился на пустую табуретку. Он выиграл этот спор. Доказал свою правоту. Остался при своих интересах.
Движением, отточенным годами, достал из-под матраса припрятанную, сплюснутую поллитровку самогона. «НЗ» – неприкосновенный запас. На всякий пожарный. Пожар и случился.
Открутил крышку, приложился к горлышку и жадно, долго пил. Обжигало. Знакомо, надёжно, по-справедливому.
За стеной раздался глухой звук, похожий на то, как что-то тяжёлое и стеклянное разбивается об асфальт во дворе. Витька вздрогнул, но не остановился. Пил, пока мир вокруг не расплылся, не стал логичным и правильным. Миром, где ему всё должны. И где он, наконец, мог никому ничего не давать.