Тяжелая дверь бара «Harats» со скрипом отворилась, выплеснула наружу бурную какофонию звуков - и затворилась за выходящим. Едва очутившись на воздухе, я, недолго думая, устремился и прильнул к высокой, в пол человеческого роста белой балюстраде, отделявшей прогулочную набережную от пляжа. Отсюда открывался ночной вид на небо и море.
Небо и море – две родственные бездны, разделенные гранью горизонта: прорезанный белесыми гребнями волн колеблющийся мрак - и нависшее над ним дымчато-свинцовое безмолвие.
Оглушителен контраст между языческим неистовством клубного мира и диким, нечленораздельным морским гулом. Мир внутри бара до тошноты, до одури человечен, - в нем знакомятся, пьют и двигают частями потных, душных тел в такт музыке, крича и не слыша собственного крика, скандируют строки из попсовых песен. Мир внешний до краев наполнен звучанием потусторонней, никому не внятной музыки-речи: море, небо и ветер,- посланец неведомых богов, - общаются и говорят на никому из живых не известном праязыке.
Оба мира – ритмичны. Размеренный, подобный вздохам и выдохам титанических персей, или работе колоссальных кузнечных мехов, ритм моря и дерганый, конвульсивный, подобный эпилептическому припадку дискотечный темп.
Вот что я видел, прильнув всем телом к балюстраде, в ту весеннюю ночь.
Более всего, пожалуй, вызывает удивление легкость перехода, перемещения между мирами, которые суть единый мир контрастов, - достаточно толкнуть перед собою дверь, приложив небольшое усилие (дверь слегка тяжелая).
Вот я уже снова внутри, занял свое насиженное место за стойкой и по-прежнему удивляюсь, но только уже самой способности думать и чувствовать все это. Я среди танцующих людей, я тут, я жив, я размышляю, что, по моему мнению, с точки зрения витальности неотличимо от самого танца, или, скажем, пения.
Пение, танец, размышление – чистое биение жизни.
А сколько еще людей, находящихся одновременного со мной в помещении бара точно так же прямо сейчас размышляет? Я уже давно заметил, что все окружающее видится мне как бы присутствующим внутри моего внутреннего мира. Прошу прощения за тавтологию, - я только употребляю все доступные мне вербальные средства, чтобы как можно лучше прояснить свою мысль.
Прозвучит анекдотически, но если присмотреться, то можно обнаружить признаки жизни и в другом человеке. Разумеется, нашему глазу чужая мысль не видна. Точно так же не подлежит сомнению, что каждый человек, подобно тому, как литературный герой является ценностным центром произведения, - суть центр своей собственной вселенной.
Когда-нибудь пытались посмотреть на себя как бы со стороны, чтобы увидеть себя так, как, вероятно, нас видят другие – почти неодушевленным предметом, лишенным права на собственную мысль, существующим лишь в чужом внутреннем мире? Вспомните: как видите другого человека вы сами? Какая загадка! А ведь все они – все, без исключения, - жи-вы-е! Прямо как вы.
Я всем своим нутром ощущал дикую пульсацию ритма. То, что было некогда музыкой, превратилось в глухие удары, которые больше не воспринимались мной как внешняя реальность. Больше не было меня. Я был един с этим миром, они были мной, а я – ими. Магический ритм соединил нас в одно.