Софья возвращалась с работы медленно, словно каждый шаг давался ей с усилием. День был пасмурный, из тех, что будто специально подчеркивают внутреннюю усталость. Витрины магазинов отражали ее фигуру, стройную, аккуратную, но какую-то потухшую. Она поймала себя на мысли, что почти не узнаёт эту женщину: плечи чуть опущены, взгляд рассеянный, походка неуверенная. Еще пару лет назад она шла бы быстрее, с интересом разглядывая прохожих, строя планы на вечер. Сейчас же ей хотелось только одного: дойти до дома и хоть ненадолго остаться в тишине.
Ей еще не было тридцати, но ощущение было такое, будто она прожила гораздо больше. В последнее время жизнь перестала радовать. Это чувство подкрадывалось постепенно, без резкого удара, и потому было особенно мучительным. Не было ни одной явной причины, за которую можно было бы ухватиться и сказать: вот здесь всё сломалось. Всё складывалось из мелочей: усталости, недосказанности, чужих требований и собственного молчаливого согласия.
Мужчина, за которого она собиралась выйти замуж, оставил её. Кирилл не хлопнул дверью, не устроил сцену, не сказал ничего оскорбительного. Он просто однажды вечером сел напротив и устало произнёс, что так дальше продолжаться не может. Софья тогда смотрела на него и не сразу поняла смысл слов, они будто не доходили до сознания. Она чувствовала, что к этому всё шло, но всё равно надеялась, что как-то само собой наладится.
Прекрасно понимала она и другое: немалую роль в их расставании сыграла Агния Львовна, его мать. Эта мысль не давала покоя, возвращалась снова и снова, особенно по вечерам, когда в квартире становилось слишком тихо. Они с Кириллом уже жили вместе, и поначалу Софье казалось, что это начало настоящей взрослой жизни, общей, стабильной, наполненной заботой друг о друге. Но очень скоро она поняла, что в их доме есть третий человек, пусть и не живущий под одной крышей постоянно.
Агния Львовна почти каждую неделю приходила с «проверкой». Так Софья про себя и называла эти визиты. Женщина входила в квартиру уверенно, как хозяйка, и, не раздеваясь, начинала осмотр. Проводила пальцем по полкам, заглядывала в ванную, могла открыть холодильник и с укоризной покачать головой. Каждый её визит начинался одинаково, с фразы, от которой у Софьи внутри всё сжималось:
— Если хочешь остаться с моим сыном, крутись, как белка в колесе. А то я прямо сегодня поставлю ультиматум: или ты, или я.
Софья всегда молчала. Она не умела спорить с такими людьми. Да и Кирилл в такие моменты предпочитал отмалчиваться, будто всё происходящее его не касалось. Она же после каждого визита чувствовала себя выжатой, словно её проверяли на прочность и каждый раз находили недостаточно хорошей.
При этом нельзя было сказать, что Софья ничего не делала. Напротив, она старалась изо всех сил. Дом был в порядке, еда приготовлена, рубашки выглажены. Она вставала раньше Кирилла, ложилась позже. У неё не оставалось времени ни на себя, ни на свои маленькие радости. Книга, начатая месяц назад, так и лежала на тумбочке с закладкой на одной и той же странице. Телевизор она включала разве что фоном, когда гладила бельё.
Иногда, особенно поздно вечером, к ней подкрадывалась не физическая усталость, а душевная. Хотелось просто лечь и ни о чём не думать, не быть нужной, не соответствовать ожиданиям. Но даже этого она себе не позволяла.
Мама часто упрекала её, что она «ради штанов» забыла родительский дом. Софья понимала, что в этих словах есть обида. Она действительно стала реже бывать у родителей. Всё время уходило на работу и дом Кирилла. Она обещала заехать, позвонить, посидеть подольше, но на деле от силы раз в месяц могла вырваться и то ненадолго, на час или два.
И даже в эти редкие минуты покоя её не оставляли в покое. Она ещё не успевала раздеться, как звонил Кирилл:
— Ты скоро?
В этом вопросе было столько нетерпения, что Софья каждый раз чувствовала себя виноватой. Маму это раздражало. Та не раз говорила, что так жить нельзя, что семья — это не только обязанности, но и уважение. Софья кивала, соглашалась, но внутри всё равно оставалась в ловушке.
Иногда у неё мелькала горькая мысль: почему всем всё, а ей ничего? Почему одни легко находят своё счастье, а она будто постоянно сдаёт какой-то экзамен, на котором заведомо невозможно получить высший балл?
В этот вечер она шла особенно медленно. Воздух был прохладным, и она плотнее закуталась в пальто. Где-то внутри уже зрела усталость от терпения, от попыток быть удобной, от бесконечного ожидания, что вот-вот станет легче.
Встреча с Кариной произошла неожиданно, в тот самый вечер, когда Софья шла от остановки медленно, почти волоча ноги, будто каждый шаг требовал отдельного усилия. Был конец рабочей недели, город уже начинал жить другим ритмом: где-то спешили на свидания, где-то смеялись компании, в витринах зажигались огни, обещая уют и радость тем, у кого было с кем этот уют делить. Софья же шла одна, прижимая к себе сумку, словно в ней было что-то особенно ценное, хотя там лежали лишь привычные мелочи: кошелёк, телефон, ключи, косметичка.
Она заметила Карину не сразу. Сначала в глаза бросилась темная машина, блестящая, явно недешёвая. Такие редко заезжали во двор их дома, где в основном парковались старенькие иномарки и потёртые отечественные автомобили. Машина плавно остановилась у подъезда, и из неё вышла женщина в светлом пальто, с ухоженными волосами, уверенной походкой. Софья машинально задержала взгляд, и только потом поняла, что смотрит на знакомое лицо.
Карина, с которой они когда-то вместе сидели за одной партой в университете, списывали друг у друга на экзаменах, делились переживаниями о первой любви и строили планы на жизнь, казавшиеся тогда такими простыми и достижимыми. После выпуска пути их разошлись: редкие звонки, поздравления с праздниками, короткие встречи на бегу. Но сейчас, увидев Карину, Софья вдруг остро ощутила, как сильно их жизни разошлись.
Карина выглядела иначе. Не просто лучше, а увереннее. В её движениях не было той суетливости, которую Софья часто ловила за собой. Она словно знала, куда идёт и зачем. Под руку её взял высокий мужчина в тёмном костюме, с аккуратной стрижкой. Он что-то сказал ей на ухо, Карина улыбнулась. Эта улыбка больно кольнула Софью где-то внутри.
— Ну надо же… — почти неслышно вырвалось у неё.
Она вспомнила, как совсем недавно Карина звонила ей и, сдерживая слёзы, рассказывала про развод. Про суд, про скандалы, про то, как Игорь, её бывший муж, внезапно решил бороться за сына, будто раньше не был равнодушен. Тогда Софья искренне сочувствовала подруге, думала, что той сейчас тяжело, что она одна с ребёнком, без поддержки. И вот машина, мужчина, уверенность. А Софья осталась всё там же, в своём замкнутом круге.
Карина тоже заметила её. На секунду их взгляды встретились, и Карина радостно помахала рукой.
— Соф! — крикнула она. — Сто лет не виделись!
Софья подошла, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь радости и неловкости. Они обнялись.
— Ты как? — спросила Карина, отступая на шаг и внимательно оглядывая Софью. — Всё такая же худышка.
— Да как… — Софья пожала плечами. — Работа, дом. Ничего нового.
Карина улыбнулась, но в её взгляде мелькнуло что-то вроде сочувствия. Мужчина тем временем вежливо кивнул Софье.
— Мне пора, — сказал он Карине. — Созвонимся.
Он ушёл, сел в машину и уехал, оставив после себя лёгкий запах дорогого парфюма и ощущение чужой, недоступной жизни. Карина проводила его взглядом, а потом повернулась к Софье.
— Ну что, подруга, рассказывай. Всё ещё с Кириллом?
Этот вопрос прозвучал так буднично, что Софье стало не по себе. Она кивнула, хотя внутри что-то болезненно сжалось.
— Да… Пока да.
— Пока, — повторила Карина, будто пробуя это слово на вкус. — А замуж он тебя всё ещё не зовёт?
Софья отвела взгляд.
— Нет.
Молчание повисло между ними. Карина первой нарушила его:
— Слушай, давай как-нибудь кофе выпьем? Поболтаем нормально, а не вот так, на бегу.
— Давай, — согласилась Софья, хотя уже знала, что вряд ли найдёт на это время.
Они распрощались, и Карина ушла в подъезд. Софья же ещё несколько секунд стояла, глядя на место, где только что была та самая машина. В голове крутилась одна и та же мысль: «Ну почему кому-то всё, а мне — ничего?»
Поднявшись к себе, она долго не могла войти в квартиру. Стояла на лестничной площадке, прислушивалась к звукам за дверью: телевизор, шаги, привычная суета. Наконец, вздохнув, вставила ключ в замок.
Кирилл был дома. Он сидел на кухне, уткнувшись в телефон, и даже не сразу поднял голову.
— Ты поздно, — бросил он вместо приветствия.
— Задержалась, — ответила Софья, снимая пальто. — Встретила подругу.
— Опять? — Кирилл нахмурился. — Я же говорил, что мама сегодня может зайти.
Софья промолчала. Слова застряли где-то в горле. Она прошла на кухню, поставила чайник, машинально начала раскладывать продукты. Всё было как всегда, и от этого становилось только тяжелее.
Вечером, когда Кирилл ушёл в комнату, Софья легла на диван и взяла телефон. Она долго смотрела на экран, потом всё-таки набрала номер Карины. Любопытство и зависть, смешанные с отчаянным желанием хоть на минуту прикоснуться к чужой, более удачной жизни, пересилили.
— Алло, — ответила Карина почти сразу. — Соф? Что-то случилось?
— Нет… Просто… — Софья замялась. — Слушай, колись, где ты такого ухажёра нашла? В каком клубе?
Карина рассмеялась.
— Да ни в каком. Это мой новый начальник. Пока ничего серьёзного, мы только присматриваемся.
— Начальник… — протянула Софья, чувствуя, как внутри снова шевельнулась зависть.
— Ага. — Карина вздохнула. — Сейчас, правда, у меня свои заморочки. С алиментами воюю. Представляешь, присудили, но такие, что смешно. Игорь же зарабатывает в разы больше, а официально представил справку… копейки.
— А Илюша? — спросила Софья. — Как он?
— У мамы сейчас. Мне надо немного в себя прийти, решить всё. — Карина помолчала, а потом неожиданно спросила: — А у тебя как? Кирилл всё ещё тянет с предложением?
Софья закрыла глаза.
— Да.
— Слушай, — осторожно сказала Карина, — ты только не обижайся, но… ты не думаешь, что он просто не готов? Или… не хочет?
Эти слова больно ударили, хотя Софья сама не раз думала о том же.
— Не знаю, — ответила она тихо. — Наверное.
После разговора Софья ещё долго лежала, глядя в потолок. Перед глазами стояла Карина, уверенная, красивая, с мужчиной, машиной, перспективами. А рядом её собственная жизнь, словно застывшая на одном месте.
Она поймала себя на том, что начинает сравнивать. Не только себя с Кариной, но и Кирилла с тем мужчиной в костюме. И сравнение было не в пользу её избранника. От этой мысли стало страшно и стыдно, будто она предавала не только Кирилла, но и саму себя.
Ночью Софья долго не могла уснуть. Кирилл уже тихо сопел рядом, а она всё думала, перебирала в памяти слова, взгляды, детали.
Прошло несколько дней после встречи с Кариной, но ощущение внутреннего беспокойства не отпускало Софью. Оно не было острым, не жгло, скорее тянуло, как ноющая боль, к которой постепенно привыкаешь, но которая всё равно напоминает о себе в самые неподходящие моменты. Она ловила себя на том, что стала чаще задумываться о чужих жизнях, о случайных людях в транспорте, о женщинах, которые шли под руку с мужчинами, смеялись, переговаривались, строили планы на вечер. Раньше она старалась не смотреть по сторонам, будто боялась увидеть подтверждение собственной неустроенности. Теперь же взгляд сам цеплялся за такие сцены.
Работа не спасала. Софья механически выполняла привычные действия, отвечала на вопросы коллег, кивала, улыбалась, но мысли всё время ускользали куда-то в сторону. Её даже пару раз спросили, всё ли в порядке, не заболела ли она. Софья отмахивалась, говорила, что просто устала. Устала — это слово стало универсальным, им можно было объяснить всё: отсутствие радости, равнодушие, раздражение, пустоту.
В тот день она вышла с работы поздно. На улице уже стемнело, моросил мелкий дождь, асфальт блестел под фонарями. Софья шла, не торопясь, не глядя под ноги, словно дорога была ей давно знакома и не требовала внимания. В голове крутились обрывки мыслей: Кирилл, его мать, Карина, алименты, замужество, одиночество. Всё это перемешалось, превратилось в глухой фон.
Она даже не поняла сразу, что произошло. Нога зацепилась за неровный край тротуара, тело качнулось, и в следующий момент Софья уже падала, не успев ни вскрикнуть, ни выставить руки. Удар оказался не слишком сильным, но неожиданным. Она растерянно села на холодный асфальт, чувствуя, как внутри поднимается волна досады и стыда за собственную неловкость, за эту нелепую ситуацию.
— Осторожнее, вы не ушиблись? — раздался над ней мужской голос.
Софья подняла глаза. Перед ней стоял мужчина лет пятидесяти, может, чуть больше. В тёмном пальто, с аккуратно подстриженной сединой на висках. Лицо его было усталым, но внимательным. Он уже протягивал ей руку.
— Кажется, нет, — пробормотала Софья, принимая помощь.
Мужчина помог ей подняться, отряхнул её пальто, сделал это как-то по-отцовски заботливо, без лишних движений.
— Здесь тротуар плохой, — сказал он. — Сам пару раз спотыкался.
Софья старалась улыбнуться, всё ещё приходя в себя. Её первым импульсом было как можно быстрее уйти, раствориться, забыть об этом эпизоде. Но мужчина не спешил отходить.
— Вам куда? — спросил он. — Если недалеко, могу подвезти. У меня машина вон там.
Она машинально посмотрела в сторону, куда он указал. Неприметная, но ухоженная машина стояла у обочины.
— Мне… домой, — ответила она после паузы.
— Тогда поехали, — просто сказал он, будто это было самым естественным решением.
Софья колебалась всего секунду. Обычно она была осторожна, даже подозрительна, но сейчас внутри было слишком пусто, чтобы включать привычные защитные механизмы. Ей вдруг захотелось, чтобы кто-то просто взял ответственность на себя хотя бы на эти несколько минут.
В машине было тепло и тихо. Мужчина представился:
— Ефим.
Имя прозвучало старомодно, и Софья невольно поморщилась. Она тут же постыдилась этой реакции, в конце концов, имя не делало человека плохим. Она назвала своё.
Ехали молча. Дворники размеренно смахивали дождь с лобового стекла, за окном проплывали огни. Софья чувствовала странное спокойствие. Никто ничего от неё не требовал, не задавал вопросов, не оценивал.
— Вы часто так поздно возвращаетесь? — спросил Ефим, не отрывая взгляда от дороги.
— Бывает, — ответила она. — Работа.
— Понимаю, — кивнул он. — Сейчас у всех работа.
В его голосе не было ни иронии, ни осуждения, просто констатация факта. Это подкупало.
Когда они подъехали к её дому, Софья уже собиралась поблагодарить и попрощаться, но Ефим неожиданно заглушил двигатель и посмотрел на неё.
— Не сочтите за наглость, — сказал он, — но, может, чаю? Я тут неподалёку живу, но… — он замялся. — Впрочем, если вы против, я пойму.
Софья удивилась самой себе, когда ответила:
— Можно… у меня.
Она не знала, зачем это сказала. Возможно, ей просто не хотелось сразу возвращаться в привычную обстановку, где каждый взгляд, каждое слово были предсказуемы. Ефим кивнул, словно именно этого и ожидал.
В квартире Софья суетливо зажгла свет, предложила разуться, поставила чайник. Всё происходило как-то неловко, но без напряжения. Ефим огляделся, заметил фотографии на полке, аккуратные стопки книг.
— У вас уютно, — сказал он. — Чувствуется, что хозяйка старается.
Софья слабо улыбнулась. Она давно не слышала ничего подобного.
За чаем разговор пошёл сам собой. Ефим рассказывал о себе без хвастовства, спокойно. О том, что живёт один, что уже несколько лет как вдовец. О дочери, Юле, которой пятнадцать.
— Сложный возраст, — вздохнул он. — Я стараюсь, но иногда просто не знаю, как с ней говорить. Она всё держит в себе, огрызается. А я… я, наверное, слишком устал.
Он говорил тихо, будто не жаловался, а просто делился тем, что накопилось. Софья слушала, чувствовала, как внутри рождается сочувствие. Её жизнь тоже была полна усталости, но её усталость никто не замечал.
— Вам, наверное, тяжело одной, — вдруг сказал Ефим, глядя на неё внимательно, но без нажима.
— Наверное, — ответила она честно.
О детях она не говорила. Да и говорить было нечего, у неё их не было, и этот факт всегда вызывал в ней странное чувство вины, хотя она понимала, что вина здесь ни при чём.
Когда Ефим уходил, он неловко задержался у двери.
— Может, вы познакомитесь с Юлей? — предложил он. — Ей не хватает женского взгляда. Да и мне… иногда нужен совет.
Софья растерялась, но согласилась. Ей стало жаль этого человека не как мужчину, а как отца, который остался один на один с подростком и не знал, как справиться.
Вечером, готовясь к встрече, она вдруг поймала себя на странном волнении. Она долго выбирала платье, остановилась на простом, неброском, купила торт по дороге. Это было не похоже на свидание, скорее на визит к знакомым, но сердце всё равно билось чуть быстрее.
Ефим заехал за ней, как и обещал. По дороге они почти не разговаривали. Софья смотрела в окно и думала о том, что жизнь иногда делает неожиданные повороты, и ты оказываешься в ситуации, о которой ещё вчера не мог и подумать. Она не строила планов, не ждала чудес. Ей просто хотелось, чтобы этот вечер прошёл спокойно.
Квартира Ефима встретила Софью тишиной. Не той уютной, вечерней тишиной, когда в доме просто нет лишних звуков, а настороженной, будто пространство само прислушивалось к каждому шагу. Она сразу это почувствовала, едва переступив порог. Воздух был тёплый, чуть застоявшийся, с еле уловимым запахом стирального порошка и чего-то ещё, возможно, одиночества, если у него вообще может быть запах.
— Юля ещё не пришла, — сказал Ефим, помогая Софье снять пальто. — У неё занятия… или, по крайней мере, она так говорит.
В его голосе прозвучала усталость, смешанная с привычкой не задавать лишних вопросов. Софья промолчала, поставила торт на кухонный стол, огляделась. Квартира была мужской, это чувствовалось сразу. Всё на своих местах, чисто, но без уюта. Минимум деталей, никаких мелочей, которые обычно создают ощущение жизни: фотографий в рамках, вазочек, пледов. Только на полке в комнате она заметила старую фотографию: молодая женщина с тёплой улыбкой и девочка лет десяти, прижавшаяся к ней. Софья не стала спрашивать, но догадалась, что это мать Юли.
— Проходи, не стесняйся, — сказал Ефим. — Я сейчас чай поставлю.
Софья, сама не заметив как, начала действовать. Повесила пальто аккуратно, поправила обувь у порога, заглянула в ванную, машинально вытерла капли воды с раковины. Ей казалось неправильным просто сидеть и ждать. Привычка быть полезной, нужной, делать больше, чем от неё просят, была в ней слишком глубоко.
— Софья, ты не обязана… — начал было Ефим, заметив, как она протирает полку в прихожей.
— Всё в порядке, — мягко ответила она. — Мне так спокойнее.
Он ничего не сказал, только благодарно кивнул. В этот момент она вдруг поймала себя на ощущении, что снова оказывается в знакомой роли, от которой устала у Кирилла и его матери. Но тут же отогнала эту мысль. Это ведь другое. Здесь никто не требует, не ставит условий, не угрожает ультиматумами.
Когда хлопнула входная дверь, Софья вздрогнула. В квартиру буквально ворвался поток холодного воздуха и резких эмоций. Юля вошла стремительно, на ходу снимая куртку, и только потом заметила чужого человека. Она замерла посреди коридора, пристально уставившись на Софью.
— Пап, это кто? — резко спросила она.
В её голосе не было любопытства, только раздражение и вызов.
— Это Софья, — спокойно ответил Ефим. — Мы познакомились. Она зашла в гости.
Юля медленно оглядела её с ног до головы. Взгляд был взрослый, оценивающий, неприятно цепкий.
— В гости? — усмехнулась она. — Или работать?
— Юля, — строго сказал Ефим. — Не начинай.
— А что начинать? — девочка бросила рюкзак на пол. — Ты что, домработницу нанял? Или новую маму решил привести?
Софье стало неловко, будто она действительно сделала что-то постыдное. Она уже открыла рот, чтобы сказать, что, возможно, ей лучше уйти, но Ефим опередил её.
— Юля, прекрати, — сказал он твёрже. — Софья — гостья. И я прошу тебя вести себя нормально.
— Нормально? — повысила голос девочка. — А ты помнишь, как мама выглядела? Ты помнишь, что она бы сказала, если бы увидела тут её?
Она кивнула в сторону Софьи. В этом жесте было столько злости и боли, что Софья почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Мамы нет уже четыре года, — тихо сказал Ефим. — И она бы не хотела, чтобы мы жили, как в музее.
Юля фыркнула, резко развернулась и ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью. В квартире повисла тяжёлая пауза.
— Прости, — сказал Ефим, проведя рукой по лицу. — Она… она не всегда такая. Просто…
— Я понимаю, — перебила его Софья, хотя на самом деле понимала не до конца. Она лишь чувствовала, что оказалась лишней в этой квартире.
Ефим подошёл к двери комнаты дочери, постучал.
— Юля, выйди, пожалуйста. Давай поговорим.
В ответ раздался глухой крик, слов Софья не разобрала, но интонация была ясна: категорическое «нет».
— Юля, — продолжал Ефим уже почти умоляюще, — пойми, я устал. Мне тяжело одному. Софья — хороший человек. Она навела порядок, помогла… Тебе ведь тоже будет легче.
Эти слова не удивили Софью. «Тебе будет легче» — так говорила Агния Львовна, когда проверяла, достаточно ли чисто вымыта посуда и выглажены ли рубашки. Она вдруг ясно увидела себя со стороны: женщину, которую приводят в дом не ради неё самой, а ради удобства, порядка, облегчения чьей-то жизни.
— Ефим, — тихо сказала она, — не нужно.
Он обернулся, в глазах мелькнуло недоумение.
— Я пойду, — добавила Софья. — Правда. Не стоит сейчас продолжать.
— Софья, подожди… — он шагнул к ней, но она уже направлялась к прихожей.
Юля что-то снова крикнула из комнаты, в голосе слышалась истерика. Софья быстро оделась, стараясь не шуметь, словно боялась ещё больше усугубить ситуацию своим присутствием.
— Прости, — повторил Ефим, когда она уже стояла у двери. — Я не хотел, чтобы так вышло.
— Я знаю, — ответила она. — Но, наверное, мне действительно не стоит вмешиваться.
На улице было холодно. Софья шла, не разбирая дороги, и внутри неё нарастало странное чувство ясности. Она вдруг поняла, что снова чуть не сделала тот же шаг, что и раньше: попыталась встроиться в чужую жизнь, подстроиться, стать удобной, полезной, нужной, не будучи при этом желанной.
Она шла и думала о том, что подростковая боль — вещь страшная, с ней не справиться уборкой и тортами. И что она не готова снова положить свою жизнь на плаху ради чужих ожиданий, даже если они прикрыты усталостью и одиночеством.
Ефим звонил ей позже. Сначала осторожно, потом настойчивее. Они продолжили встречаться, гуляли, пили чай у неё дома, разговаривали. Он был внимателен, благодарен, иногда слишком. Но Софья твёрдо решила для себя: к нему домой она больше не пойдёт. Она не хотела становиться причиной чьей-то войны, не хотела доказывать своё право на присутствие в чужом доме.
Иногда, оставшись одна, она вспоминала Андрея, которого когда-то легко и без сожаления отшила. Он умолял, говорил о любви, о будущем, а она тогда была уверена, что знает, чего хочет. Теперь уверенности стало меньше. Но менять что-то в своей жизни она всё равно не спешила.
Софья шла по улице, поднимая воротник пальто от ветра, и думала о том, что счастье — это, возможно, не громкие чувства и не статус, а умение вовремя остановиться и не предать себя. И пусть судьба не спешила её баловать, она всё же оставляла за ней право выбора.