Елена Викторовна стояла в прихожей собственной квартиры, прижавшись спиной к прохладным обоям в мелкий цветочек, и чувствовала себя партизаном в тылу врага. Хотя, по всем юридическим и моральным законам, в тылу врага сейчас находилась не она, а та женщина, что уже битые десять минут терзала кнопку дверного звонка с той стороны.
Звонок, старый советский «сверчок», уже начал хрипеть, не выдерживая напора.
— Лена! Ты там уснула, что ли? — голос Тамары Ильиничны, свекрови её сына, просачивался даже сквозь двойной уплотнитель, который Елена клеила прошлой осенью от сквозняков. — Открывай! Ключ не лезет! Заело что-то! Виталик, наверное, опять с замком намудрил, руки-крюки!
Елена Викторовна медленно выдохнула, стараясь, чтобы даже этот звук не был услышан. В руках она сжимала кухонное полотенце, словно это был белый флаг, который она, однако, выбрасывать не собиралась. На ногах у неё были старые растоптанные тапочки, а в душе — смесь ледяного спокойствия и панического ужаса, который накрывает любого интеллигентного человека перед лицом базарного хабальства.
Она специально взяла отгул. Сказала начальнице на швейном производстве, что нужно оформить документы в МФЦ. Та понимающе кивнула — про квартирную эпопею Елены знал весь цех. Швеи, закройщицы и даже суровый механик Петрович следили за развитием событий, как за бразильским сериалом, и делали ставки: когда у Лены лопнет терпение.
Терпение лопнуло вчера. Но к этому мы еще вернемся.
А пока за дверью назревал шторм.
— Лена! Я слышу, как у тебя половица скрипнула! — взвизгнула Тамара Ильинична. — Не притворяйся ветошью! У меня там суп на плите остался, прокиснет же! И лекарства! Мне таблетки пить по часам надо! Ты хочешь моей смерти?
«Суп», — мстительно подумала Елена. — «Это то варево из несвежих куриных шеек, которым провоняла вся квартира?».
История эта началась три года назад, когда Виталик, единственный сын Елены, привел в дом Ирочку. Девочка была тихая, с большими испуганными глазами и полным отсутствием бытовых навыков. Елена, как классическая мать-наседка, сначала обрадовалась. Ну, думает, научу. Покажу, как борщ варить, как рубашки гладить. Квартира у Елены была «двушка», сталинка с высокими потолками, доставшаяся от родителей. Места вроде бы хватало. Она уступила молодым большую комнату с эркером, а сама перебралась в маленькую, бывшую детскую.
— Живите, — сказала она тогда, смахивая слезу умиления на свадьбе. — Копите на ипотеку. А я уж как-нибудь. Лишь бы вы счастливы были.
Первый год прошел в режиме холодного перемирия. Ирочка оказалась не столько тихой, сколько ленивой. Посуда в раковине росла сталагмитами, пыль под диваном собиралась в клубки перекати-поле, а мусорное ведро выносилось только под угрозой биологической катастрофы. Елена молча убирала. «Молодые, работают, устают», — оправдывала она их перед собой, намывая плиту в одиннадцать вечера после смены.
Виталик работал менеджером по продажам чего-то там строительного, Ира трудилась администратором в салоне красоты. Деньги в семье вроде были, но куда они девались — оставалось загадкой Бермудского треугольника.
— Мам, займи пять тысяч до зарплаты, — просил сын каждое двадцатое число. — Нам за кредит платить.
— За какой кредит, сынок?
— Ну, мы Ире телефон новый взяли. Игровой ноутбук мне. Ну, надо же развиваться.
Елена давала. А потом сама штопала колготки и покупала курицу по акции «два по цене одной» в магазине эконом-класса, где пахло сыростью и безысходностью.
Но настоящий ад разверзся, когда на горизонте появилась Тамара Ильинична.
Сначала это были «набеги». Тамара Ильинична жила в поселке городского типа в трех часах езды на электричке. Женщина она была масштабная, как ледокол «Ленин», и такая же пробивная.
— Ой, Леночка, у вас тут в городе врачи лучше, — заявила она однажды, вваливаясь в прихожую с двумя сумками в клетку и рюкзаком. — Мне надо обследоваться. Спина, знаешь ли, отваливается. Поживу недельку? Я на коврике, мне много не надо.
«Коврик» трансформировался в раскладное кресло на кухне. Кухня у Елены была просторная, десять метров, но с Тамарой Ильиничной она вдруг скукожилась до размеров спичечного коробка.
Сватья была везде. В ванной сохли её необъятные панталоны, перекрывая доступ к полотенцесушителю. В холодильнике её кастрюли с жирным пловом вытесняли Ленины диетические йогурты. Телевизор на кухне теперь вещал круглосуточно: то скандальные ток-шоу про ДНК-тесты, то сериалы про несчастных доярок.
— Лена, ты неправильно котлеты жаришь, — поучала Тамара, стоя у плеча Елены и жуя яблоко. — Надо хлеба побольше, а мяса поменьше. Экономнее надо быть! А то транжиришь сыночкины деньги.
— Это я на свои купила, — тихо возражала Елена, переворачивая котлету.
— Ну так и что? Свои надо в кубышку складывать, а не проедать! — парировала сватья, откусывая очередной кусок. — Кстати, у тебя порошок стиральный заканчивается. Ты бы купила тот, что подороже, он пятна лучше выводит. А то я свою блузку постирала твоим дешевым, так она серая стала.
«Неделька» растянулась на месяц. Потом на два. Тамара Ильинична нашла работу консьержкой в соседнем доме (сутки через трое) и заявила, что ездить домой ей теперь совершенно не с руки.
— Ирочке помогать надо, — аргументировала она. — Она же у нас хрупкая, устает. А ты, Лена, вечно на работе, кто ж за детьми присмотрит?
— За какими детьми? — опешила Елена. — У них же нет детей.
— Ну, будут! — отмахнулась Тамара. — А я уже тут, на подхвате. Удобно!
Жизнь Елены превратилась в коммуналку образца 30-х годов, только без веселых соседей с гитарой. По вечерам на кухне заседал «худсовет»: Тамара, Ира и Виталик пили чай с печеньем (купленным Еленой) и обсуждали планы на будущее. Елену, как правило, не звали. Она сидела в своей маленькой комнате, слушала аудиокниги и чувствовала себя лишней мебелью в собственном доме.
Финансовый вопрос встал ребром полгода назад.
Коммуналка зимой выросла до неприличных цифр. Воду лили нещадно — Тамара Ильинична любила принимать ванны с пеной, а Ира могла часами стоять под душем, «смывая негатив». Свет горел во всех комнатах, даже если там никого не было.
— Виталик, — сказала как-то Елена, показывая квитанцию. — В этом месяце девять тысяч. Надо бы скинуться. Я одна не потяну, у меня еще на зубы отложено.
— Мам, ну ты же знаешь, у нас сейчас туго, — поморщился сын, не отрываясь от танчиков в телефоне. — Ире сапоги купили, маме лекарства дорогие нужны были... Заплати пока, а? Мы со следующей зарплаты отдадим. Честно.
«Пока» длилось вечно. Долг Елены перед самой собой рос. Она перестала покупать себе качественный кофе, перешла на растворимый суррогат. Забыла, когда последний раз была в парикмахерской, красилась сама, над раковиной. А Тамара Ильинична тем временем купила себе новую дубленку. «На распродаже, за копейки!» — хвасталась она, крутясь перед зеркалом в прихожей и задевая задом вешалку.
Но последней каплей стали не деньги. И даже не грязные носки Виталика под обеденным столом.
Последней каплей стал комод. И «юбилей».
Это случилось вчера. Елена должна была вернуться со смены поздно, в девять вечера. Но на производстве отключили свет, и всех отпустили в четыре. Она ехала домой, мечтая о тишине и горячем душе. Купила по дороге пирожное «картошка» — маленькую радость для себя.
Подходя к квартире, она услышала музыку. Вернее, не музыку, а какой-то разудалый шансон, от которого вяли уши. Дверь была не заперта.
В прихожей было не протолкнуться от обуви. Чьи-то стоптанные ботинки, сапоги гармошкой, кроссовки. Пахло дешевыми духами, потом, жареным луком и перегаром.
Елена прошла в большую комнату.
За её парадным раздвижным столом, накрытым её же праздничной скатертью (которую она доставала только на Новый год), сидела компания. Тамара Ильинична во главе стола, раскрасневшаяся, с бокалом в руке. Ира, хихикающая над чем-то. И еще пятеро незнакомых женщин возраста «ягодка опять» и двое мужиков подозрительного вида.
— О, хозяйка явилась! — гаркнула Тамара, увидев застывшую в дверях Елену. — А мы тут юбилей моей троюродной племянницы отмечаем! Светочки! Проходи, Ленок, штрафную нальем! Правда, салаты уже съели, но нарезка осталась!
Елена перевела взгляд на комод.
Это был не просто комод. Это был старинный, дубовый комод начала века, память о бабушке. Елена сама его реставрировала, покрывала лаком, искала латунные ручки на барахолках. Он сиял теплым медовым светом.
Сейчас на полированной столешнице стояла горячая утятница. Прямо на дереве. Без подставки. Жир стекал по лакированному боку, капая на нижний ящик. Рядом валялись окурки в блюдце из японского сервиза.
У Елены потемнело в глазах. Звук шансона словно выключили, остался только гул крови в ушах.
— Уберите, — тихо сказала она.
— Чаво? — не поняла одна из гостей, женщина с начесом, похожим на сахарную вату.
— Утятницу уберите! — заорала Елена так, что люстра звякнула. — Вон! Все вон отсюда! Немедленно!
— Ты чего истеришь? — набычилась Тамара Ильинична, вставая. — Люди сидят, отдыхают культурно. Мы что, мешаем? Посиди в своей комнате, уши заткни, если нежная такая!
— Это моя квартира! — Елена схватила со стола тарелку с остатками селедки под шубой и швырнула её в сторону. Тарелка разбилась, свекла брызнула на обои. — Вон! Сейчас вызову полицию!
Гости, почуяв неладное, начали суетливо собираться. Мужики допивали водку прямо из горла, тетки хватали сумки. Через пять минут квартира опустела, оставив после себя запах кабака и разгром.
Тамара Ильинична стояла посреди комнаты, уперев руки в боки. Ира жалась в углу. Виталика дома не было.
— Ну ты и стерва, Лена, — прошипела сватья. — Перед людьми опозорила. Мы к тебе со всей душой, а ты... Жаба ты, вот кто.
— Завтра, — сказала Елена, глядя на белесое пятно ожога на комоде. — Чтобы духу вашего здесь не было. Ни тебя, ни Иры, ни Виталика. У вас сутки.
— Да куда ж мы пойдем?! — взвизгнула Ира. — У нас денег нет на съем!
— К маме в поселок поедете. На свежий воздух. Время пошло.
Вечером был скандал с сыном. Он кричал, что мать сошла с ума, что она эгоистка, что разрушает семью. Елена молчала. Она просто собирала их вещи в большие черные мешки для мусора. Одежду, косметику, приставку сына, бесконечные банки сватьи.
Утром они ушли на работу, хлопнув дверью и пообещав «разобраться вечером». Они были уверены, что Елена остынет. Что всё будет как раньше.
А Елена вызвала мастера.
Слесарь, дядя Миша, кряхтя и пахнув табаком, за полчаса сменил личинки в обоих замках.
— Хорошие замки, надежные, — одобрил он. — Медвежатник не вскроет, не то что пионеры.
Елена выставила мешки с вещами в общий тамбур. Там было тесно, но пролезть можно. На каждый мешок она наклеила малярный скотч с именем: «Ира», «Виталик», «Тамара».
И вот теперь она стояла за дверью и слушала.
— Лена! — голос Тамары Ильиничны сорвался на визг. — Я знаю, что ты там! Я сейчас МЧС вызову! Скажу, что у тебя приступ! Они дверь выломают!
Елена подошла к двери вплотную.
— Вызывайте, Тамара Ильинична, — сказала она громко и спокойно. — Вызывайте МЧС, полицию, прокуратуру и Спортлото. Документы на квартиру у меня на руках. Я — единственный собственник. А вы здесь никто. Ваши вещи в тамбуре. Если через час вы их не заберете, я вызову клининговую службу, чтобы они вынесли этот мусор на помойку.
За дверью повисла звенящая тишина. Слышно было только тяжелое дыхание сватьи.
— А Виталик? — голос Иры прозвучал жалобно, как писк комара. — Как же Виталик? Он же твой сын!
— Вот пусть сын и решает свои жилищные проблемы, — ответила Елена. — Ему тридцать лет. У него есть жена и теща. Полный комплект для счастливой жизни. А у меня есть я, моя квартира и испорченный комод.
— Да подавись ты своим комодом! — заорала Тамара. — Грымза старая! Чтоб ты одна в этой квартире сгнила!
Послышался грохот — видимо, сватья пнула один из мешков. Потом звук открывающегося лифта, шарканье, возня с пакетами, ругань.
— Осторожнее, там сервиз! — это Ира.
— Да какой сервиз, тут мои закатки! Если разбила — убью! — это Тамара.
Двери лифта закрылись. Гул стих.
Елена Викторовна сползла по стене на пол. Ноги дрожали так, что стоять было невозможно. Сердце колотилось где-то в горле. Она посмотрела на свои руки — пальцы мелко тряслись.
«Господи, неужели я это сделала?» — подумала она.
В квартире было тихо. Невероятно, оглушительно тихо. Холодильник мерно гудел, за окном шумели машины. Никто не бубнил, не шкварчал, не требовал денег.
Она медленно встала и пошла на кухню. Там всё еще пахло чужим присутствием, но Елена распахнула окно настежь. Морозный февральский воздух ворвался в помещение, выметая запах дешевого курева и жареного лука.
Она поставила чайник. Достала из тайника (коробки из-под овсянки) плитку хорошего горького шоколада, которую берегла для особого случая.
Случай настал.
Пока закипала вода, Елена взяла тряпку и полироль. Подошла к комоду. След от ожога был глубокий, лак помутнел и свернулся.
— Ничего, — прошептала она, гладя шершавое дерево. — Ничего, родной. Зашкурим. Покроем морилкой. Будешь как новенький. Еще лучше будешь.
Телефон на столе звякнул. СМС от Виталика.
Елена взяла трубку, приготовившись к потоку оскорблений.
«Мам. Мы у тети Любы пока перекантуемся. Ира плачет. Теща орет, что проклянет. Я... я не знаю, что сказать. Ты права, наверное. Мы сели тебе на шею. Прости. Замок не меняй обратно, я понял. Ключи свои от старого я в почтовый ящик кинул. Деньги за коммуналку... я постараюсь отдать. Частями».
Елена перечитала сообщение дважды. Уголки губ дрогнули.
Она не стала отвечать. Пусть поварятся в собственном соку. Тетя Люба — женщина суровая, у неё не забалуешь, и на шею не сядешь. Это им хорошая школа будет.
Чайник засвистел. Елена налила кипяток в свою любимую фарфоровую чашку (которую прятала в шкафу, чтобы Тамара не разбила). Бросила дольку лимона. Отломила кусочек шоколада.
Села у окна, глядя на заснеженный двор. Там, внизу, у подъезда, три фигурки грузили объемные пакеты в подъехавшее желтое такси. Одна фигура, самая крупная, размахивала руками, дирижируя процессом.
Елена отхлебнула чай. Горячая жидкость обожгла горло, но это было приятное тепло.
Впервые за три года она пила чай не наспех, не под аккомпанемент претензий, а с чувством, с толком, с расстановкой.
— Ну что, Лена, — сказала она сама себе вслух. — С новосельем тебя.
Она знала, что будет непросто. Что будут звонки родни, обвинения в жестокости, попытки манипуляции внуками (которых еще нет). Но главное она сделала. Она вернула себе свою территорию. Свою крепость.
А комод... Комод она отреставрирует. Руки-то помнят...
Через месяц после "переворота" Елена думала, что худшее позади. Но в субботу утром к ней пришла соседка тетя Валя: "Лена, а ты знаешь, что твой Виталик деньги в долг берет? Под проценты? У таких... которым лучше не задолжать?" Елена почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...