Августовские ночи на реке густые, хоть ножом режь. Вода в омутах стоит чёрная, маслянистая, и только редкие всплески нарушают тишину — то ли сом хвостом ударит, то ли русалка, как старики бают, заиграется.
Мишка с Колькой, закадычные друзья, ушли на ночную рыбалку ещё засветло. Обоим по шестнадцать, плечи широкие, а ума ещё кот наплакал. Отвязали старую плоскодонку деда Матвея, скрипнули уключинами и пошли на вёслах к Кривому яру — место глухое, где старые ивы ветви в самой воде полощут.
А на рассвете Колька вернулся один.
Он влетел в калитку Мишкиного дома, бледный как полотно, трясущийся. Волосы мокрые, прилипли к черепу; рубаха и штаны все в тине.
— Тёть Нюр! Тёть Нюр! — заорал он дурным голосом, падая на колени прямо посреди двора.
Нюра, мать Мишки, выскочила на крыльцо в одной ночнушке. Сердце у неё оборвалось раньше, чем она услышала слова.
— Где Миша? — тихо спросила она, сползая по перилам.
— Нету... Нету его! — завыл Колька, размазывая слёзы по перепачканным щёкам; грязь смешивалась с водой, оставляя на лице страшные разводы. — Зацепилась блесна... Мы с лодки ловили, он потянулся отцеплять, лодка качнулась... Он и булькнул. А там водоворот, тёть Нюр! Его как схватило, как крутануло! Я нырял, я искал, чуть сам не остался... Простите, не уберёг!
Всю неделю деревня гудела, как растревоженный улей. Мужики баграми прочёсывали дно под яром, водолазы из района приезжали. Всё без толку. Река в том месте коварная: коряг на дне видимо-невидимо, да и ямы бездонные.
— Затянуло под топляк, — качали головами мужики. — А течением, может, и за десять вёрст уволокло.
Колька после той ночи почернел лицом. Стал диким, дёрганым. Но страшнее всего было то, как он стал бояться воды.
Мать ему баню истопит, а он ни в какую. Стоило ему увидеть воду в корыте, как его начинало трясти.
— Убери! — орал он, глядя на свои руки. — Тиной несёт! Мертвечиной!
А Нюре стали сниться сны.
Будто стоит её Мишенька посреди горницы. И странное дело — одежда на нём сухая, ни капли воды, только грязная очень, вся в глине и паутине. А вот голова... Голова страшная, в крови вся, и висок провален. Тянет он к ней руки и шепчет, еле губами ворочает:
— Мама, пить хочу... Во рту сухо, земля на зубах скрипит.
— Миша, сынок, ты же в реке, там воды много, — плачет во сне Нюра.
— Нет там воды, мам, — хрипит сын. — Душно мне. Тесно. Корни ивовые рёбра ломают, жуки по лицу ползают. Забери меня отсюда...
Просыпалась Нюра в холодном поту, и крик застревал в горле. На третий раз не выдержала, повязала чёрный платок и пошла на дальний хутор, к слепому деду Матвею. Говорили, он хоть света белого не видит, зато тьму человеческую насквозь зрит.
Матвей сидел на завалинке, перебирая узловатыми пальцами камушки в корзинке. Выслушал сбивчивый рассказ женщины, не перебивая. Потом поднял к небу пустые бельма и проскрипел:
— Ошибаются люди. Не водяной твоего сына забрал. Земля его держит.
— Как же земля, дедушка? — зарыдала Нюра. — Колька же видел, как он тонул!
— Глаза могут врать, а земля — никогда. Возьми вот, — он пошарил в корзине и достал гладкий, холодный речной голыш. — Положи этот камень «дружку» твоего сына под подушку. Тяжёлый камень язык развяжет, всё тайное явным станет.
Ночью Нюра, крадучись, как воровка, пробралась в соседский дом. Двери летом не запирали. Она скользнула в комнату, где спал Колька, и осторожно подсунула камень под взбитую пуховую подушку. Сама же притаилась за шторкой.
Долго ждать не пришлось. Едва луна заглянула в окно, Колька начал метаться. Он мычал, комкал простыню, а потом вдруг сел рывком. Глаза закрыты, а лицо перекошено нечеловеческой злобой пополам с ужасом.
— Отдай! — зашипел он в пустоту. — Не трожь спиннинг! Порвёшь же, дурак, блесна дорогая!
Он вдруг вцепился в одеяло, словно вырывая что-то из рук невидимого противника.
— Отцепись, говорю! — голос сорвался на визг. Потом резкое движение рукой, будто удар чем-то тяжелым наотмашь. Звук удара о плоть, кажется, даже повис в тишине комнаты.
Колька замер, тяжело, хрипло дыша.
— Мишка?.. Ты чего? Вставай... — голос задрожал, стал жалобным, детским. — Крови-то сколько... В лодку натекло... Не дышит. Ой, мамочки, не дышит...
Он вдруг сжался в комок, обхватил голову руками и зашептал быстро-быстро, захлебываясь словами:
— Нельзя в воду... Всплывёт, сразу найдут, меня посодят... На берег надо. Вон подмыв, где корни висят... Туда его. Затолкать поглубже... Не лезет, чёрт... Обрушить край надо. Вот так... Глиной присыпать, ветками закидать... Никто не найдёт. Земля спрячет. Спи, Мишка, спи...
Нюра, зажав рот обеими руками, чтобы не закричать, на ватных ногах выбралась из дома.
На рассвете участковый вместе с мужиками и самой Нюрой пошли к Кривому яру. Но не к воде, а к крутому берегу, где старые ивы сплелись корнями, образуя навесы. В одном месте берег казался свежеобвалившимся, но, присмотревшись, мужики поняли — дерн обрушили специально.
Разгребли землю, ветки...
Мишка лежал в узкой земляной нише, скрюченный, весь в глине. Голова пробита, а рядом, присыпанное землёй, нашлось и тяжёлое деревянное весло с бурыми пятнами.
Кольку забрали в район, в изолятор. Деревня притихла, ожидая суда. Но суда земного не случилось.
Через два дня пришла весть: помер Николай.
Участковый, пряча глаза, рассказывал мужикам у магазина, нервно куря папиросу за папиросой:
— Дело тёмное, мужики. Он же в изоляторе был, один в каменном мешке. Утром обход делали — лежит он на полу, лицом в лужице. Труба подтекала, накапало-то всего ничего, воробью по колено. А он... захлебнулся.
— Да как так захлебнулся-то с пола? — не поверил кто-то.
— А вот так. Вскрытие показало — полные лёгкие воды. Только врач сказал, странная вода. Не из водопровода. Мутная, речная. И песок в лёгких нашли. И тину.
Бабы крестились, а слепой дед Матвей, когда ему рассказали, лишь кивнул и промолвил:
— От воды пришло — водой и ушло. Река, она ведь, сынки, долгов не прощает. А уж если кто кровь брата на берегу пролил, тому и на суше покоя не будет.