В два часа пятнадцать минут ночи чайная ложечка в пустой кружке на тумбочке начала мелко дрожать. Дзень-дзень-дзень.
Этот звук стал для нас с Ирой сигналом воздушной тревоги. Я открыла глаза и уставилась в потолок. Побелка над люстрой пошла трещинами еще месяц назад, и теперь эта паутина напоминала карту наших разрушенных нервов. Сверху, с семнадцатого этажа, донесся глухой удар. Как будто на пол уронили мешок с цементом. Потом еще один. А следом бас ударил по ушам так, что вибрировала даже жидкость в стакане с водой.
— Началось, — голос Иры из темноты прозвучал плоско, без эмоций.
Я повернула голову. Подруга сидела на краю дивана, обхватив колени руками, и раскачивалась маятником. В свете уличного фонаря ее лицо казалось маской: запавшие глаза, серая кожа, сжатые в нитку губы. Мы переехали в эту «двушку» в августе, мечтая о покорении столицы. Сейчас был февраль, и мы мечтали только об одном — просто выспаться.
— Даш, я больше не вывожу, — прошептала она. — У меня сегодня на совещании руки тряслись так, что я кофе на отчет пролила. Шеф сказал, если еще один косяк — уволит по статье. А мне кредит платить еще два года.
Я молчала. Сказать было нечего. Мы держались за эту квартиру зубами. Риелтор пел нам соловьем про «генеральский дом», толстые стены и интеллигентных соседей. Цена была ниже рынка процентов на тридцать — подарок судьбы, как мы думали. Теперь мы понимали, почему здесь такая текучка жильцов.
Сверху заорали. Женский визг перекрыл музыку, потом раздался звон битого стекла и мужской гогот.
— Звони в полицию, — сказала я, натягивая одеяло на голову.
— Не приедут, — Ира перестала раскачиваться и встала. — В прошлый раз заявку приняли и «забыли». А участковый трубку сбрасывает или говорит, что машин нет. Мы одни, Даш.
Мы пытались решить всё миром. Честно.
Три дня назад мы караулили управдома у подъезда. Семен Ильич, грузный мужчина с красным лицом и бегающими водянистыми глазками, пытался незаметно проскользнуть к своему внедорожнику.
— Семен Ильич! — мы преградили ему путь, как два привидения.
Он поморщился, поправил кепку и вздохнул так тяжело, словно мы просили у него почку.
— Опять вы? Девочки, у меня трубы горят в третьем подъезде, некогда мне ваши фантазии слушать.
— Фантазии?! — Ира шагнула к нему. Обычно тихая, сейчас она выглядела пугающе. — Мы не спали до четырех утра! Там притон! Там мебель ломают!
Семен Ильич набычился, нависая над ней всей своей массой:
— «Там живут святые старики, не выдумывайте!» — рявкнул он так, что проходящая мимо женщина с собачкой шарахнулась в сторону. — Иван Петрович с супругой! Ветераны труда! Еле ходят! Чай пьют да телевизор смотрят тихонько. А вы, молодежь приезжая, на порядочных людей наговариваете!
— Но мы слышим...
— Слышат они! — перебил управдом. — Голову лечить надо. Еще одна жалоба — и я вашей хозяйке позвоню. Скажу, что вы дебоширки и скандалистки. Вылетите на улицу за 24 часа вместе со своими чемоданами. Понятно?
Он сел в машину, хлопнул дверью и дал по газам, обдав нас облаком едкого дыма.
Мы стояли и обтекали. Страх остаться на улице зимой перевешивал желание справедливости. И мы терпели. До сегодняшней ночи.
На часах было 02:30. Сверху включили «Король и Шут».
— «Разбежавшись, прыгну со скалы...» — орал динамик так, что у нас дребезжали стекла в серванте.
Ира молча встала и начала натягивать джинсы прямо поверх пижамных штанов.
— Ты куда?
— Туда.
— Ира, там могут быть... опасные люди.
— Мне всё равно, — она завязывала шнурки дрожащими пальцами. — Пусть они меня лучше там пристукнут, чем я буду здесь медленно сходить с ума. Я иду выяснять отношения с этими «святыми стариками».
Я накинула куртку и схватила телефон.
— Я с тобой.
Лифт не работал. Мы поднимались на семнадцатый этаж пешком, и с каждой ступенькой гул становился громче. На лестничной клетке пахло не подъездной сыростью и щами, а сладковатым, тяжелым дымом и дешевым парфюмом.
Дверь пятьдесят шестой квартиры была массивной, железной, с глазком, заклеенным жвачкой. Звук пробивался даже через нее.
— Камеру включи, — шепнула Ира.
Она вдавила кнопку звонка и не отпускала. Десять секунд. Двадцать.
За дверью музыка внезапно стихла. Послышалась возня, мат, тяжелые шаги.
Дверь рывком распахнулась.
На пороге стоял не «божий одуванчик». Там стоял лось под два метра ростом, в одних семейных трусах и майке-алкоголичке. На вид ему было лет тридцать. Лицо красное, лоснится от пота, глаза мутные, расфокусированные. Из квартиры на нас пахнуло жаром и таким плотным перегаром, что можно было вешать топор.
— Чё надо? — пробасил он, опираясь плечом о косяк, чтобы не упасть.
— Где Иван Петрович? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Камеру я держала у бедра, но объектив смотрел прямо на детину.
Парень икнул, потер нос и ухмыльнулся:
— Дед-то? Да покинул нас дед. Год уж как. Земля пухом.
— А вы кто?
— А я внук. Троюродный. Хату сторожу. Цветы поливаю. А вы кто такие ваще? Чего ломитесь?
Из глубины коридора, спотыкаясь о пустые коробки из-под пиццы, выплыла растрепанная девица.
— Виталь, ну че там? Менты?
— Да не, соседки снизу. Нервные какие-то.
Виталик облокотился о косяк, перекрывая проход всей своей массой, и посмотрел на нас сверху вниз, как на тараканов.
— Слышь, мыши. Валите в нору. У меня день рождения. Имею право.
— Вы не имеете права шуметь после одиннадцати, — Ира шагнула вперед. В ней проснулась какая-то отчаянная злость загнанного зверя. — Мы вызовем полицию.
Виталик расхохотался. Это был смех человека, который уверен в своей абсолютной власти.
— Вызывай! — гаркнул он нам в лицо. — Хоть ОМОН, хоть министра. У меня дядя Сема всё порешал. Участковый — кент его армейский. Они щас сами в бане сидят, отдыхают. Я здесь живу, дяде Семе плачу, и мне никто не указ. Так что валите, пока я добрый. А то щас спущусь, покажу вам, как надо веселиться.
Он сделал шаг вперед, явно намереваясь нас пугнуть. Но тут Ира достала из кармана смятую бумажку.
Это был наш козырь. Единственное, что мы успели сделать перед подъемом — вытащить из почтового ящика пятьдесят шестой квартиры, который был забит спамом, старую квитанцию за капремонт.
— Постойте! — громко сказала Ира. — Виталик, а ваша тетя, Елена Ивановна, знает, что вы тут... присматриваете?
Парень замер. Его брови поползли на лоб.
— Какая тетя?
— Собственница квартиры, — Ира развернула квитанцию. — Смирнова Елена Ивановна. Город Санкт-Петербург.
Я мгновенно подхватила игру:
— Мы нашли её профиль в соцсетях, Виталик. В Питере сейчас тоже не спят. Я прямо сейчас отправлю ей видео, где ты в трусах рассказываешь про «дядю Сему», который берет с тебя деньги, и про то, как дедушка нас покинул. Как думаешь, Елена Ивановна обрадуется, что в её квартире устроили ночлежку, а деньги идут мимо её кармана?
Это был блеф чистой воды. Мы нашли только однофамилиц. Но логика подсказывала: если управдом врет про стариков, значит, квартира пустует, а он сдает её втихую, забирая наличку себе. Владельцы о таком бизнесе обычно не знают.
Виталик побледнел. Хмель с него слетел мгновенно. Он переводил взгляд с квитанции на мой телефон, где горел красный огонек записи. Потерять халявную хату в центре и подставить «крышу» — управдома — ему явно не хотелось.
— Э, слышь, не надо видео, — он выставил ладонь вперед, и тон его сменился с барского на просительный. — Ты че, самая умная? Зачем человека будить?
— Очень умная, — отрезала Ира. — И очень злая, потому что не спала полгода. У тебя два варианта, Виталик. Или сейчас становится тихо, как в склепе, и завтра ты съезжаешь. Или видео улетает хозяйке, а заявление о незаконном предпринимательстве управдома — в прокуратуру. Не участковому, заметь. В прокуратуру.
Секунду он колебался. В квартире за его спиной кто-то разбил еще одну бутылку, но Виталик даже не обернулся. Он понял, что вечеринка окончена.
— Ладно, — буркнул он, пряча глаза. — Понял я. Не дурак. Базар вокзал... в смысле, всё тихо будет. Зуб даю.
— Чтобы завтра духу твоего здесь не было, — добавила я для верности.
— Да съеду я, съеду! — он с силой захлопнул дверь.
Щелкнули замки. Один, второй, третий. Мы стояли в гулком подъезде, слушая, как бешено колотятся наши сердца, и не верили своей победе. Сверху наступила звенящая тишина.
На следующее утро нас разбудил не перфоратор и не музыка, а странный шум во дворе. Мы с Ирой, завернувшись в пледы, выглянули в окно.
У подъезда стояла грузовая «Газель». Виталик, хмурый, помятый, в надвинутом на глаза капюшоне, таскал в кузов какие-то тюки и коробки. Рядом суетился Павел Кузьмич.
Наш грозный управдом выглядел жалко. Он размахивал руками, что-то яростно шептал парню, вытирая лысину платком, и то и дело испуганно озирался на наши окна. Виталик огрызался и швырял вещи. Видимо, утренний разговор между «партнерами» был тяжелым — риск проверки перевесил жадность.
Когда мы вышли из дома за хлебом, они как раз заканчивали погрузку. Семен Ильич, увидев нас, покраснел как помидор. Он попытался изобразить улыбку, но вышла какая-то жалкая гримаса боли.
— Доброе утро, Семен Ильич! — звонко поздоровалась Ира. — Как там святые старики? Не хворают? Переезд затеяли?
Управдом дернулся, буркнул что-то нечленораздельное про «ремонт» и «родственников» и поспешно юркнул в свою подсобку. «Газель» чихнула выхлопом и уехала.
Вечером мы сидели на кухне. Было непривычно тихо. Тишина давила на уши, но это было самое прекрасное давление в мире.
— Знаешь, — задумчиво сказала Ира, размешивая сахар. — А ведь мы могли сделать это еще в сентябре. Просто подняться и поговорить жестко.
— Могли, — согласилась я. — Но мы привыкли терпеть. Нас так учили: не высовывайся, будь вежливой, начальник всегда прав. А иногда надо просто перестать быть удобной.
Сверху, с семнадцатого этажа, что-то упало. Мы обе вздрогнули и подняли глаза к потолку.
Тишина. Просто соседи (теперь уже, надеюсь, настоящие, тихие) уронили книгу. Или тапочек.
Мы переглянулись и впервые за полгода рассмеялись. Легко, свободно. Мы наконец-то были дома.