Рассказ по мотивам трех историй, которыми поделился читатель с ником KLW
Война — она не только кровью и порохом пахнет. Она еще как мощный растворитель: бередит душу, разъедает привычный мир, обнажает подкладку бытия, ту самую, где сквозь трещины в обыденности начинает сочиться нечто древнее, необъяснимое. Особенно там, в стреляющем Афгане, на земле, помнящей Александра Македонского, Чингисхана и других непрощенных гостей. Там время наслаивается пластами, а смерть становится повседневной, почти осязаемой субстанцией. Иной раз она является в таких формах, от которых даже у видавших виды волосы вставали дыбом. Расскажу, как было. Не для сенсации. Для памяти.
Это случилось в 1988-м, в провинции Бадахшан, что упирается в Памир. Наше подразделение Войск Дяди Васи работало по конкретным разведданным. Выдвинулись к полуразрушенному, давно покинутому кишлаку. Место было мертвое, выжженное солнцем и войной. Но под его глинобитными стенами, словно чёрная язва на теле земли, зияло нечто иное — обширное, древнее кладбище. Не просто участок с аккуратными рядами. Это было именно погребение, многослойное, многовековое. Каменные плиты, некоторые — с выщербленными от времени письменами, валялись в хаотичном порядке, будто выплеснутые некогда на поверхность внутренности самой горы. При ближайшем рассмотрении сквозь пыль и патину веков проступали не только привычные полумесяцы. Там были и странные, угловатые символы, и лики, стёртые до намёка, — наследие тех, кто ходил по этим ущельям ещё до прихода ислама. Место дышало немым, тяжёлым безразличием ко всем, включая нас, временщиков с оружием.
Ночью, с характерным рёвом и завихрениями пыли, нас высадила «вертушка» за несколько километров. К точке подошли затемно, в предрассветной синеве, когда звёзды кажутся ледяными гвоздями, вбитыми в небосвод. По уставу и по опыту: бесшумно, как тени, заняли позиции, замаскировались, вписались в рельеф, превратившись в часть скал. Пролежали весь адски жаркий день, когда воздух дрожит над камнями, и половину ночи, когда холод пробирал до костей, несмотря на «афганку». Но «духи» в тот раз оказались умнее или удачливее — никто не появился. Командир принял решение на отход. После двух часов ночи, когда тьма сгустилась до состояния чёрной, почти жидкой ваты, мы с моим побратимом, Джоном Беляниным из Волгограда, получили приказ прикрывать отход, идти арьергардом.
Небо было безлунным, звёзды не пробивали эту густую темень. Видимость — минимальная. Шли почти на ощупь, прислушиваясь не только к тишине вокруг, но и к собственному неровному дыханию. Каждый камень под ногой, каждый скрежет щебня звучал предательски громко. И вот наш путь лёг прямо через то самое древнее кладбище. Идти по нему ночью — то ещё удовольствие. Ноги цеплялись за опрокинутые стелы, в темноте они казались не камнями, а окоченевшими телами. Внезапно метрах в тридцати впереди, над одной особенно разрушенной гробницей, воздух сгустился. Это не был туман. Это была именно материализовавшаяся чернота, клякса, поглощающая и без того скудный свет. И в верхней части этого сгустка вспыхнули два глаза. Большие, немигающие, светящиеся не отражённым светом, а изнутри — мертвенно-зелёным, фосфоресцирующим сиянием. И эта… сущность, пустота с глазами, плавно, беззвучно поплыла в нашу сторону.
Поверьте на слово, у человека, привыкшего к опасности, страх имеет иной вкус. Это не паника, а ледяная волна, вышибающая воздух из лёгких и сковывающая мышцы. Холодный пот выступил по спине мгновенно, но внутри бросило в жар. Мы не сговаривались. Сработал инстинкт, отточенный месяцами боёв: две очереди, короткие, прицельные, прямо в эти зелёные точки. Грохот выстрелов в ночной тишине прозвучал оглушительно, но глаза лишь дрогнули, не погасли, не отступили. И мы побежали. Не в панике, а с чёткой, диктуемой ужасом целью — уйти.
Оглянулись на бегу — эти проклятые глаза плыли за нами, обходя надгробия, не снижая скорости. Тогда на ходу, почти не целясь, швырнули назад по гранате РГД. Взрывы осветили на миг жуткую картину: клубы пыли, летящие осколки камней, и в центре — нетронутый чёрный силуэт с неумолимыми зелёными огнями. Добавили из подствольника — результат ноль. Это было за гранью понимания. Существо, нечувствительное к свинцу и железу. Маневрируя между могилами, отстреливаясь, мы вырвались на край погоста. Там, метрах в сорока, чернела груда валунов — готовая позиция. Завалились за камни, судорожно вщёлкивая свежие магазины. Дрожь била, но не от холода — от всепоглощающего, животного страха перед абсолютно незнакомой угрозой. Лежим глаза в глаза с этой зеленью, уже не понимая, что делать.
А глаза тем временем докатились до последних могил, остановились, повисели в пустоте несколько вечных секунд… и просто погасли. Исчезли. Как будто их и не было. Мы не стали ждать. Подхватились и помчались к точке сбора, к своим, давясь сухим воздухом и предвкушая хоть какую-то поддержку.
Каково же было наше изумление, когда мы, с побелевшими от напряжения лицами, ввалились к ним. Наш взводный, скуластый, с вечно усталыми глазами, лишь хмыкнул: «Что, ребята, так запыхались? От кого бежали? От тени своей?». Оказалось, они не слышали ни выстрелов, ни взрывов гранат. Абсолютно. Невероятно! Как будто там, на кладбище, действовали иные законы физики, звук в той аномальной зоне не распространялся. Мы, конечно, на них наехали, а потом выложили всё как было. Выслушали, покачали головами, пробормотали что-то про усталость и галлюцинации. Но в глазах у некоторых, у самых старослужащих, промелькнуло нечто знакомое — немое понимание. Позже, уже в части, мы узнали от «дедов» ещё о нескольких таких же случаях. Выходило, сталкивались. Молчали. Потому что докладывать было нечего — непонятно что, непонятно как.
Была и другая необъяснимая история. Уже не моя, но нашего же подразделения. Мы тогда работали под Файзабадом, проводили колонны, «прочёсывали» зелёнку. Люди выматывались за трое суток до состояния зомби. Настала ночь, на одном из блокпостов, были парные посты, но за «Утёсом» оставался один старослужащий, крепкий, видавший виды «дед». Вот он мне потом и рассказал, что случилось под самое утро.
Под самое утро он начал клевать носом, даже медпрепараты не помогали от таких нагрузок. И в один из моментов, когда веки сами сомкнулись, он, по его словам, не заснул, а будто провалился в иное состояние — и сразу же очнулся. И видит: на бруствере, прямо перед ним, сидит солдат. В потрёпанной «эксперименталке», в линялой панаме, приветливо улыбается.
— Привет… Как дела? — спрашивает гость.
А пулемётчик его узнаёт мгновенно. Это был парень из их же роты, пропавший без вести на одной из вылазок в горы.
— Да вот… оставшиеся дни до дембеля считаю, — автоматически буркнул «дед», а потом до него дошло. — Ты-то как тут? Тебя же…
— Не пропал я, — перебил тот, и улыбка с его лица сошла. — Взяли. Долго пытали. Потом прикончили. А сейчас они, — он кивнул в сторону темноты за периметром, — подкрадываются к вашему блоку. Вот я и пришёл вас предупредить.
Сказал это, встал и медленно исчез... растворяясь, тая в воздухе. Пулемётчик дёрнулся, протёр глаза — и в ту же секунду его взгляд, натренированный в ночных дозорах, уловил движение в «зелёнке». Он не стал ждать, поднял тревогу, вжался в приклад «Утёса» и открыл шквальный огонь по приближающимся теням. Отбились. Не без потерь, его самого контузило, но блок устоял. О своём ночном визитере он молчал до самой отправки домой в Союз — знал, либо сочтут за глюк от переутомления, либо, ещё хуже, спросят за сон на боевом посту. Вот и получается погибший советский десантник спас сослуживцев.
Много разных необъяснимых вещей происходит в экстремальных ситуациях. Во что-то можно верить только после употребления бутылки чая, что-то привидеться, но есть и такие случаи, в которые не поверить нельзя. Как, например, в случай боевого товарища, с которым всегда встречаемся 2 августа.
Было это в 2001-м, в Чечне под Ачхой-Мартаном. В составе сводного отряда мы выполняли разные задачи. И не только боевые. Рутина: ежедневный подвоз воды одним и тем же маршрутом. Смертельная рутина, против которой все возмущались, но командир был глух к правильным речам народа — после нескольких покушений и подрывов сидел безвылазно в расположении. За что получил медаль «За отвагу». Наступило 8 марта. Подъём затемно. Сделали пару рейсов. Заехали на местный базар, чтобы купить лепёшек. И вот, стоя среди разноголосого гвалта, мой товарищ в разгрузке «Пионер» почувствовал, как начинает что-то так сильно, нестерпимо давить на грудь. Разбрыкивается, смотрит, а это нательный православный крест — простой, металлический — будто налился свинцом. Стал не просто тяжёлым, а давил на грудину физически, вызывая лёгкую боль. Сам крестик почернел, как будто его мгновенно покрыла окалина. И на душе стало мутно, тревожно, тошно. Он, человек, уже наученный горьким опытом прислушиваться к таким «звоночкам», стал уговаривать ребят: мол, хватит, не поедем больше.
— Да ладно тебе, мы ползадания еще не выполнили, — отмахнулись.
Не поверили. Хотя он рассказал о почерневшем кресте, о своих предчувствиях, которые всегда сбывались. Поехали. Заправили цистерну, возвращаются в отряд, едут по населенному пункту. И тут — ослепительная вспышка, ударная волна, выбивающая дух, ощущение падения в глубокий колодец…
Потеря сознания, очередная, слава Богу, всего лишь контузия. Очнулся уже позже. Оказалось, духи поставили фугас хитроумной конструкции: внизу противотанковая мина, сверху — заряд от РПГ. Но сработал только верхний заряд. Как потом выяснилось от сапёра, мина была начинена не тротилом, а… цементной пылью. Низкий поклон тому неведомому поставщику. Результат: оторвало колесо, посекло осколками цистерну. Люди — контужены, но живы. Отлежались, подлечились, пришли в норму и продолжили дальше командировку тащить. Потом еще 2 попытки подорвать было. Безрезультатно. То колесо проколют и не поедут дальше, а мина перед остановившейся машиной сработает. То не так поставят автомобиль, и МОНка сработает, но не в том направлении. Видимо, там на небесах мы еще что-то кому-то должны, либо сильно ангелы хранят. Уцелели все. Вернулись домой. А вот после нас машину ОМОНа с первого раза подорвали. Были и «двухсотые», и тяжёлые «трёхсотые».
После этого случая его братишки, перед каждым выходом, уже не стесняясь, спрашивали: «Слушай, а крест-то не почернел?». Хочешь не хочешь, а на войне начинаешь верить. Не только в Бога, может, и в особые знаки. В то, что есть другая реальность, которая иногда — через сон, через почерневший металл, через глаза в темноте — прорывается к нам, пытаясь что-то сказать. Или просто напоминая, что мы здесь не одни и далеко не всё понимаем. Вот такие дела были на уже далёкой войне. Не сказки. Просто факты, которые не вписываются в отчёты, но навсегда врезаются в память.
Про мистику в Афгане читайте следующие рассказы: 1)«Отложенная смерть или Эффект замедления времени» 2)«Чудесное спасение. Афганистан. 1983 год (мистика на войне)»3)«Таинственный голос. Мистика на войне»
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг 1) Шок и трепет в таёжной глуши. 2) Преодолевая страх, 3)Невероятная мистика, 4)Загадки времени/пространства, 5)Харчевня у поганых болот. Страшная история охотника Послушайте рассказы -ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ