— Вика, не стучи ты так ложкой, у меня уже в висках пульсирует, — сказала я, отодвигая от себя тарелку с недоеденным салатом.
Сестра замерла на секунду, а потом с удвоенной силой продолжила размешивать сахар, хотя он там растворился ещё пять минут назад. Мы сидели у неё на кухне, поминки закончились три часа назад, гости разошлись, а тяжелый разговор, которого я боялась, повис в воздухе плотным туманом.
— Лен, ну а чего тянуть? — Вика отложила ложку и посмотрела на меня в упор. У неё глаза отцовские, серые, только взгляд цепкий, рыночный. — Полгода пролетят быстро. Надо сейчас решать. Надежда Алексеевна женщина, конечно, неплохая, но давай честно: она нам никто. Квартира папина. Двушка на проспекте Мира — это, между прочим, миллионов двенадцать, не меньше. Если продать и поделить на троих — это по четыре каждому. А если надавить, то можно её убедить отказаться от доли в пользу нас, детей. У неё же есть сын в Туле.
Я молчала. Четыре миллиона. Сумма, которая закрыла бы мою ипотеку и позволила просто поменять машину, которая сыпалась на каждом повороте. У Вики планы были еще грандиознее: она давно мечтала отправить старшую дочь учиться в Питер, да и дачу они с мужем второй год достроить не могут.
— Она там десять лет прожила, Вик, — тихо сказала я.
— И что? — сестра всплеснула руками. — Жила на всем готовом. Папа её содержал, на моря возил. Теперь папы нет. С какой стати мы должны дарить посторонней пенсионерке треть наследства? Или, еще хуже, ждать, пока она там доживать будет? Это может на двадцать лет затянуться.
— Не называй это «доживать».
— Я называю вещи своими именами. Завтра идем к нотариусу открывать дело. И надо сразу с ней поговорить. Жестко. Чтобы не питала иллюзий. Квартиру выставляем на продажу, как только документы получим. Ей скажем, чтоб вещи собирала. У сына поживет.
Я ушла от сестры с чугунной головой. На улице моросил мелкий противный дождь, типичный для нашего ноября. Я села в свою старенькую «Тойоту», завела мотор и долго смотрела на дворники, размазывающие грязь по стеклу.
Вика была права по закону. И по житейской логике, наверное, тоже. Мы — дочери. Мы наследницы. Надежда Алексеевна появилась в жизни отца, когда мы уже были взрослыми. Тихая, незаметная женщина с пучком седых волос и вечным запахом валерьянки. Они жили мирно, отец при ней перестал курить в квартире, всегда ходил в выглаженных рубашках. Но любви к ней у меня не было. Была вежливая дистанция. Здрасьте, до свидания, спасибо за пирожки.
На следующий день я не поехала к нотариусу. Я поехала к мачехе.
В подъезде пахло жареной картошкой и сыростью. Лифт, как обычно, не работал на второй этаж, пришлось подниматься пешком. Ключ у меня был, но я позвонила.
Дверь открылась не сразу. Сначала зашуршал глазок, потом лязгнул замок. Надежда Алексеевна стояла на пороге в старом байковом халате, который я помнила еще лет пять назад. Она похудела так, что халат висел на ней, как на вешалке.
— Леночка? — она растерянно поправила очки. — А я не ждала... Проходи, проходи. У меня не прибрано, я тут... вещи перебираю.
В квартире стоял тот самый запах — смесь старых книг, папиного одеколона и чего-то лекарственного. В коридоре громоздились картонные коробки.
— Вы переезжаете? — спросила я, снимая сапоги.
— Да куда ж мне деваться, Лена, — она махнула рукой, приглашая меня на кухню. — Вика вчера звонила. Кричала сильно. Сказала, что вы квартиру продаете, чтобы я место освобождала. Ну, я и начала потихоньку. Книги вот увязала. Папины инструменты... Ты не переживай, я ничего лишнего не возьму. Только своё и фотографии, где мы вместе.
Мы сели за кухонный стол. Тот самый стол под оранжевым абажуром, за которым отец любил разгадывать кроссворды. Надежда Алексеевна суетилась, ставила чайник, доставала какое-то печенье из жестяной банки. Руки у неё дрожали.
— С сыном созванивались? — спросила я.
Она замерла с чайником в руке, потом тяжело опустилась на табурет.
— Созванивалась. У Виталика там... сложно всё. Внуки растут, в двушке они вчетвером. Невестка, сама понимаешь... Сказали: «Мам, мы тебя любим, но положить негде, если только на кухне на раскладушке». А я ведь ночью в туалет встаю часто, буду мешать... — Она виновато улыбнулась. — Думала, может, комнату в общежитии сниму. Пенсия у меня небольшая, но если поэкономить...
Я смотрела на неё и видела не «постороннюю тетку», которая покушается на мои метры, а просто уставшего, испуганного человека. Вспомнила, как три года назад, когда я свалилась с тяжелым гриппом и лежала дома одна (муж тогда был в командировке), она приезжала каждый день через весь город. Привозила бульон, морсы, сидела рядом, пока я спала. Тихо так сидела, книжку читала. Я тогда это приняла как должное. Ну, жена отца, должна помогать.
— Вика хочет продать квартиру, — сказала я. Это прозвучало сухо, как приговор.
— Я знаю, Леночка, знаю. Я не претендую. Это ваше, отцовское. Я тут просто... гостья была. Спасибо, что пожить дали столько лет в тепле и заботе.
Она отвернулась к окну, и я увидела, как у неё дергается плечо. Она не плакала навзрыд, просто тихо вытирала глаза уголком халата.
Я обвела взглядом кухню. Вот плитка, которую отец клал сам. Кривовато, зато гордился. Вот полка, которую Надежда Алексеевна попросила повесить для цветов. Вот её фиалки на подоконнике — целая оранжерея. Если сейчас это продать, новые хозяева быстро всё выломают, сделают модный ремонт и выбросят этот дух, эту жизнь на помойку. А Надежда Алексеевна поедет на раскладушку в Тулу или в дешёвую комнату с клопами.
И тут меня накрыло. Не жалость даже, а какая-то злость. На Вику с её вечной жаждой наживы, на себя, что я вообще допустила мысль выгнать человека на улицу ради погашения ипотеки. Ипотеку я и так плачу. Тяжело, да, но плачу. А совесть потом чем закрывать буду?
— Надежда Алексеевна, — сказала я твердо. — Перестаньте собирать коробки.
Она обернулась, не понимая.
— В каком смысле?
— В прямом. Разбирайте всё обратно. Никто эту квартиру продавать не будет.
— Но Вика... Она же сказала...
— Вика — это Вика. А я — это я. По закону у нас три доли. У вас, у меня и у неё. Без моего согласия продать квартиру целиком невозможно. А продавать долю — это копейки, и никто в здравом уме не купит треть в квартире с прописанным пенсионером.
Я достала телефон, открыла калькулятор. В голове быстро сложилась схема. Рискованная, наглая, но единственно возможная.
— Слушайте внимательно. Я вступаю в наследство. Вы вступаете в наследство. Мы своих долей не продаем. Остается доля Вики. Ей нужны деньги. Я возьму кредит. Потребительский, большой. И выкуплю у Вики её долю. Оформлю на себя. Получится, что две трети квартиры мои, одна — ваша.
Надежда Алексеевна смотрела на меня как на инопланетянку.
— Лена, ты что? Это же такие деньги... Зачем тебе это? Я же старая, мне много не надо...
— Затем, что отец вас сюда привел. Затем, что это ваш дом. Вы будете здесь жить. Столько, сколько вам отмеряно. Оплачивать будете только коммуналку, сможете?
— Смогу, конечно! У меня субсидия... — она всплеснула руками. — Но как же ты с Викой? Она же проклянет.
— С Викой я разберусь. Она получит свои деньги, просто не от чужих людей, а от меня. И не сразу, придется подождать одобрения банка.
Я встала и подошла к окну. Во дворе ветер гонял жухлые листья. Мне стало удивительно легко. Страх перед сестрой, перед финансовой ямой вдруг исчез. Осталось четкое понимание: я делаю то, что должна.
— Ставьте чайник заново, остыл уже, — сказала я. — И доставайте варенье, я знаю, у вас вишневое есть.
Вечером состоялся разговор с Викой. Я позвонила ей сама, не дожидаясь, пока она начнет атаку.
— Ты где ходишь? — закричала она в трубку вместо приветствия. — Нотариус до пяти работал! Мы время теряем!
— Вика, сядь, если стоишь. Мы не будем продавать квартиру.
— Что?! Ты с ума сошла? Ты головой ударилась?
— Надежда Алексеевна остается там жить. Это не обсуждается.
В трубке повисла тишина, такая звенящая, что мне показалось, я слышу, как у Вики в голове скрипят шестеренки, перестраиваясь с режима «атака» на режим «паника».
— Ты... ты решила подарить ей миллионы? Ты святошу из себя корчишь? А о моих детях ты подумала?
— Я подумала. Я предлагаю тебе вариант. Я выкупаю твою долю. По рыночной цене. Но деньги будут не завтра, а месяца через два, пока я с банками утрясу. Ты получаешь свои четыре миллиона и делаешь с ними что хочешь. А квартира остается в семье.
Вика молчала долго. Я знала, что она сейчас лихорадочно считает. Продать долю на сторону — это потерять в цене процентов тридцать-сорок. Продать квартиру целиком она не может без меня. Воевать в судах — это годы и деньги на адвокатов. Моё предложение было идеальным выходом для её кошелька, но ударом по её самолюбию.
— Ты совсем без башни, Ленка, — после паузы выдохнула она. Голос был уставший и злой. — Вся в отца. Тот тоже вечно всех жалел, а о семье не думал. Вешаешь на себя кабалу ради чужой бабки.
— Это моё решение. Согласна или нет?
— Согласна, — буркнула она. — Но учти, оценку будем делать независимую. Я тебе ни копейки не уступлю.
— Договорились.
Я положила телефон на стол. Руки слегка тряслись, но внутри было тихо.
Прошло три месяца. Сделку мы закрыли неделю назад. Кредит мне дали грабительский, платеж сжирает почти половину зарплаты, пришлось отказаться от отпуска и начать брать подработки по вечерам (я бухгалтер, отчеты можно и дома делать). Машину менять не на что, буду чинить старую.
В субботу я заехала к Надежде Алексеевне завести документы. В квартире было чисто, коробки исчезли, на окнах висели свежевыстиранные занавески.
— Леночка, я тут пирог испекла, с капустой, как ты любишь, — она суетилась вокруг меня, подкладывая лучшие куски. — И вот... возьми.
Она протянула мне конверт.
— Что это?
— Тут немного. Я откладывала с пенсии, плюс сережки продала, которые еще мама моя дарила. Возьми, тебе кредит платить. Я буду каждый месяц помогать, сколько смогу. Пять-семь тысяч точно наберу.
Я хотела отказаться, гордо сказать «не надо», но посмотрела в её глаза. В них было столько надежды и желания быть полезной, быть не нахлебницей, а частью семьи. Если я не возьму, я её обижу. Я унижу её своей благотворительностью.
— Спасибо, — я взяла конверт. — Это очень кстати. В этом месяце на страховку не хватало.
Мы пили чай и обсуждали, что кран в ванной надо бы поменять, подтекает. Обычный бытовой разговор.
С Викой мы пока общаемся сухо, только по делу. Она купила путевку дочери и начала ремонт на даче, но все еще считает меня сумасшедшей. Может быть, она и права. С профессиональной точки зрения это была самая убыточная сделка в моей жизни.
Но когда я выхожу из подъезда отцовского дома и вижу свет в окнах на втором этаже, я знаю, что там тепло, там поливают цветы и там живет человек, которому я подарила не просто метры, а спокойную старость. И этот свет греет меня сильнее, чем грели бы те четыре миллиона на банковском счете.
Я села в машину, которая завелась с третьего раза, и включила радио. Играло что-то старое и душевное. Я ехала домой, уставшая, с долгами, но по‑настоящему свободная.