Первые жемчужные лучи рассвета осторожно стелились по мраморным полам, целуя края шелковых ковров и позолоту на стенах. Воздух в покоях Бану-Хатун, еще недавно наполненный тревогой и ожиданием, теперь был тих, прозрачен и казалось, звенел от тишины. Запах розовой воды и свежего белья смешивался со сладким, едва уловимым дыханием нового дня.
Падишах стоял у окна, обращенного к спящим садам. Его фигура, обычно такая прямая и незыблемая, словно колонна державшей его власти, сейчас была склонена в немой, нежной молитве. На его мощных руках, знавших тяжесть ятагана и упругость лука, покоился маленький, запеленутый в тончайший кашемир сверточек – такой хрупкий, что казалось, он соткан из самого рассвета.
Дочь. Его дочь.
Она спала, и ее крошечное личико, краснощекое и совершенное, было обращено к свету. Кулачок размером с бутон дикой розы лежал у ее щеки. Падишах смотрел на нее, и в его глазах, привыкших читать карты сражений и лица врагов, таял лед суровости. В них было нечто непривычное: благоговейный трепет и тихая, всепоглощающая нежность. Его большой палец, шероховатый от держания пера и рукояти, с бесконечной осторожностью провел по шелковистой щеке младенца.
Он наклонился ниже, чтобы его дыхание, теплое и согретое, коснулось ее лба. И тогда в тишине, нарушаемой лишь далеким пением пробудившейся птицы, прозвучал шепот.
-Фатьма— прошептал он, и это имя, словно драгоценный камень, упало в утреннюю тишину. -Твое имя, Фатьма! Твое имя, Фатьма! Твое имя, Фатьма!
В этом шепоте было всё: и обет защищать ее от всех бурь мира, и признание хрупкости этого чуда на его руках, и смирение великого повелителя перед простым чудом отцовства.
Бану Хатун, приподнявшись на локте на роскошных подушках, смотрела на него своими большими, еще усталыми глазами. Утренний свет мягко обрисовывал бледность ее щек и глубокую, едва скрываемую печаль в глубине зрачков. Она провела рукой по изголовью, собравшись с духом, и голос ее прозвучал тихо и прерывисто, нарушая волшебную тишину покоев.
-Мой повелитель… — начала она, и в ее словах слышалось горькое сожаление, от которого сжалось его сердце. — Прости свою рабыню. Я… я принесла тебе на рассвете луну, когда ты ждал солнце. Я сожалею… что не подарила тебе наследника. Не родила сына.
Падишах медленно поднял на нее взгляд. В его глазах не было и тени разочарования, которую она ожидала увидеть. В них была только та же тихая, светящаяся изнутри нежность.
-Забудь эти слова, Бану. Не омрачай этим чудо, которое ты совершила. — Он вновь посмотрел на личико дочери, и уголки его губ тронула почти неуловимая улыбка. — Сын… сын — это долг. Это продолжение имени, дела, трона. Это будущее, закованное в доспехи. А дочь… — Он поднял сверточек чуть выше, и луч солнца упал на щеку младенца. — Дочь — это дар. Чистый, как этот утренний свет. Нежданная роса на лепестке твоей жизни. Она не продолжает линию — она ее озаряет.
Он повернулся к Бану, и его взгляд был полон такой искренности, что у нее навернулись слезы.
-В наследнике нуждается империя. А в этой маленькой султанше… — он снова посмотрел на дочь, и его голос стал шепотом, полным изумления, — в ней нуждаюсь я. Мое сердце. Ты подарила мне не преемника, Бану. Ты подарила мне… нежность. И это — самый бесценный дар, который только может получить мужчина от любимой женщины.
И Бану Хатун, видя, как он снова склоняется, чтобы своим дыханием согреть крошечный лоб Фатьмы, наконец позволила печали покинуть свое сердце, уступив место глубокому, безмятежному счастью.
В покоях Валиде Эметуллах султан, где воздух был густ от аромата старого сандала, сушеных роз и непреклонной власти, царила тишина, которую нарушал лишь тихий шелест шелка. Эметуллах султан восседала на низком диване, подобно горной гряде, незыблемой и вечной. Ее проницательный взгляд, отточенный десятилетиями дворцовых интриг, медленно скользил по девушке, стоящей перед ней с почтительно опущенной головой. Новая фаворитка. Цветок, только что распустившийся в тени падишаха, еще не знающий, какие морозы может принести дворцовая зима.
Валиде Эметуллах султан сделала неторопливый глоток из хрустальной чашки шербета, поставила ее со слабым звоном и обвела взглядом присутствующих Афифе калифу и Джафера агу. Их неподвижные лица были каменными масками. Момент был выверен, как удар кинжала.
-Подойди ближе, дитя мое, — голос Эметуллах султан был ровным, медовым, но в его глубине звенела сталь. — Дай мне взглянуть на то, что пленило взор моего сына повелителя.
Девушка сделала робкий шаг, и свет от высокого окна упал на ее черты. Красота ее была несомненна – свежая, трепетная, как лепесток пиона с утренней росой. Но Валиде султан искала не это. Она искала огонек в глазах, характер в линии губ, слабость в дрожании ресниц. Она взвешивала не красоту, а силу.
Несколько томительных мгновений она хранила молчание, а затем медленно, с величием судьбы, подняла руку с длинными, узкими пальцами, украшенными старинными перстнями.
-Имя, которое ты носила среди простого люда, — произнесла она, и каждое слово падало, как капля холодной воды, — осталось за стенами двора Топкапы. Ты вступила в иной мир. Здесь все начинается заново. Даже душа.
Она слегка наклонилась вперед, и в воздухе повисло напряжение, словно перед грозой.
-Цветок, что распускается в тени высокого кедра, должен быть нежным, но стойким. Ароматным, но не навязчивым. Он должен радовать взор, не ослепляя его. — Глаза Валиде Эметуллах султан сузились, вынося приговор. — Отныне твое имя будет Михришах.
Девушка слегка кивнула.
-Михришах, — повторила Эметуллах султан, давая ему упасть и прорасти в сознании девушки. — Пусть твоя судьба здесь будет ясной, как вода, в которой он отражается, и пусть корни твои будут крепки. Ступай.
Она откинулась на подушки, закончив церемонию. Старое имя было стерто, как пыль с порога. Новое – дарованное, двусмысленное, несущее в себе и милость, и угрозу – теперь было запечатлено на ней. В этом одном слове заключался весь закон гарема: ты принадлежишь нам, ты — наше творение, и мы можем вознести тебя к солнцу или оборвать твой стебель одним движением пальца.
Бану Хатун сидела в своих покоях, прислонившись к груде шелковых подушек. Тело еще ныло от недавних схваток, слабость ватной пеленой окутывала сознание. В дверях покоя качалась пустая колыбель из слоновой кости, ожидая, когда няньки принесут откормленную, запеленутую султаншу. Воздух был пропитан сладким запахом лукума и козьего молока — традиционных угощений для родильницы.
Ей доложили, что султан Ахмед нанесет визит после полуденной молитвы. Она уже представляла, как он, смущенный и сияющий, возьмет ее за руку, как его взгляд с благодарностью и нежностью упадет на колыбель. Она поправляла кружева на накидке, когда в покой скользнула Гюльшах, ее верная служанка, лицо которой было подобно застывшему воску.
— Что случилось? — мгновенно насторожилась Бану Хатун. Материнская тревога сжала сердце. — С ребенком?
— Нет, господа, с Фатьмой султан все хорошо, — прошептала Гюльшах, опуская глаза. Она приблизилась так, что только хозяйка могла слышать ее слова, пропитанные ядом стыда и сострадания. — Принесли вести из покоев Повелителя... Те, что шепчут в коридорах, которых не должно быть слышно.
И она выложила это. Не сглаживая, не смягчая. Коротко, как удар отточенным кинжалом. В ту ночь, когда ее госпожа металась в муках, рожая султаншу, султан Ахмед не провел бессонные часы в молитве за ее здоровье. Он нашел утешение и отвлечение в объятиях новой наложницы, некой гречанки с глазами цвета моря, отправленной ему валиде султан. И новое имя у нее Михришах.
Внутри Бану Хатун все обрушилось. Гордость — в пыль. Любовь — в осадок горечи и предательства. Боль от родов, которую она терпела с мыслью о нем, стала вдруг унизительной и никому не нужной. По телу пробежала волна жгучего, бессильного гнева, от которого кровь ударила в виски. Ей захотелось кричать, разбить изникскую вазу с розовой водой, разодрать в клочья шелковые подушки.
Но ее взгляд, встретившийся с полным ужаса взглядом Гюльшах, не дрогнул. Веки опустились на долгую секунду. Когда она снова открыла глаза, в них не было ни огня, ни слез. Только плоская, холодная гладь глубокого озера, скрывшего под собой все обломки.
Она медленно, с преувеличенной осторожностью человека, контролирующего каждое движение, поднесла к губам фарфоровую чашечку с гранатовым шербетом. Пальцы не дрожали.
— Воды, — тихо произнесла она, и голос ее звучал чуть хрипло, но ровно. — Принеси мне чистой воды. Этот шербет слишком сладок. Он прилипает к горлу.
Гюльшах, поняв сигнал, кивнула и выскользнула из комнаты.
Он придет. Он будет улыбаться. Он будет восхищаться дочерью. И она примет его улыбку. Она даже подарит свою — смущенную, усталую, благодарную. Она ничем не выдаст, что знает. Ни взглядом, ни жестом, ни тоном. Ее боль, ее ярость, ее унижение отныне станут ее самым стойким союзником и самым острым оружием. Они превратятся в лед, который укрепит ее сердце. И однажды, когда-нибудь, этот лед можно будет выточить в клинок.
А пока что нужно было просто дышать. Вдох. Выдох. И смыть со губ приторный вкус предательства глотком чистой, холодной, безвкусной воды.
Покои султана Ахмеда тонули в предвечерних сумерках. Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь решётчатые окна, золотили ковры и лежащий на низком столике Коран. Султан, сняв парадный кафтан, отдыхал в окружении подушек, но покоя не было и в его взгляде — слишком много забот легло на его плечи.
Тихий шелест шелка и легкий звон браслетов возвестили о входе Валиде Эметуллах Султан. Она вошла без лишней спешки, как корабль под всеми парусами, — величаво, спокойно, наполняя комнату ароматом сандала и сухих роз. Её присутствие само по себе было утешением и напоминанием о порядке.
— Мой лев, свет моих очей, — её голос был тих, но в нём слышалась сталь, отточенная годами в гаремных интригах. — Отдых твоей души — отдых всей империи. Но есть дела, где время — твой союзник или твой враг.
Султан Ахмед приподнялся, жестом приглашая мать занять место рядом. Он знал: Валиде не пришла бы для пустых разговоров.
— Говори, валиде. Твои слова всегда освещают мой путь, — ответил он, и в его тоне сквозило искреннее уважение.
Эметуллах Султан сделала паузу, давая весомости своим последующим словам.
— Дерево нашей династии дало новые, крепкие побеги. Твои племянники подрастают, да и я хотела б позаботитьсяо них пока жива. Я старею, лев мой. И мое сердце тревожится о их будущем. Пора провести сюннет.
Она произнесла это ровно, но каждый смысл был ясен. Обрезание — не просто религиозный обряд. Это грандиозное политическое представление.
— Два шехзаде одновременно... — задумчиво протянул султан Ахмед, мгновенно оценивая масштаб.
— Именно так, — кивнула Валиде, и в её глазах вспыхнул огонь государственного ума. — Одна церемония — двойная выгода. Ты сэкономишь казне, но не в этом суть. Весь Стамбул, вся империя, все послы иностранных держав увидят: османский род крепок, а твоя власть столь прочна, что ты можешь с такой пышностью праздновать будущее. Это затмит любые слухи, укрепит дух народ.
Она сделала небольшую паузу, давая сыну впитать её слова.
-Мой Мустафа будет доволен на небесах, мой лев. Позволь устроить праздник.
Султан Ахмед смотрел на мать с возрастающим восхищением. Она мыслила как великий визирь, стратег и психолог в одном лице. В её предложении не было места личным чувствам — только холодный расчёт и укрепление династии.
— Это мудро, — наконец произнёс он. — Осман и Мехмуд.. Распорядись, валиде, чтобы начали подготовку. И пусть главным распорядителем будешь ты. Ты лучше любого кетхюды знаешь, как превратить событие в символ.
На губах Валиде Эметуллах Султан появилась лёгкая, но исполненная глубокого удовлетворения улыбка. Её совет был принят.
-Я пойду мой лев,-она встала и вышла из покоев султана Ахмеда довольная.
Позже валиде Эметуллах султан навестила шехзаде Махмуда. Лицо её было спокойно, но в глазах светилась особая, торжественная мягкость.
— Мой маленький лев, — её голос прозвучал тихо, но так, чтобы слышал каждый в комнате, включая замерших в почтительном поклоне нянек и евнухов. — Подойди ко мне.
Махмуд немедленно встал, оправил свой простой бархатный камзол и приблизился, опустив голову в почтительном поклоне. Валиде султан ласково коснулась его подбородка, заставив поднять взгляд.
— Завтра для тебя и твоего брата Османа настанет великий день. День, когда Аллах и вся империя увидят в вас не детей, но будущих мужей, шехзаде крови. Завтра для вас совершат обряд сюннет.
Она произносила слова чётко и ясно, наблюдая, как они доходят до сознания мальчика. В его карих глазах мелькнуло понимание, а за ним — тень естественного детского страха. Он слышал рассказы, видел, как после церемонии другие мальчики ходили осторожно.
— Будешь ли ты мужественным, мой сокол? — спросила Валиде султан, не отпуская его взгляда. — Будешь ли ты опорой для Османа? Ты — старший. Твоя стойкость даст ему силы. Помни: боль быстротечна, а честь — вечна. Каждая слеза, которую ты сдержишь, станет жемчужиной в твоей будущей славе.
Она взяла его маленькую, ещё мягкую руку в свои, украшенные кольцами, пальцы.
— Твой отец, покойный султан Мустафа будет наблюдать за тобой с гордостью с из садов Рая. Весь народ, все паши и визири будут славить ваше имя. А после... — здесь в её голосе прокралась лёгкая, ободряющая теплота, — ...после вас ждут горы подарков, сладостей, целый месяц праздника в вашу честь. Вы станете героями для всех мальчиков Стамбула.
Шехзаде Махмуд слушал, заворожённый. Страх не исчез, но он был оттеснён чувством огромной ответственности и взрослой важности момента. Он кивнул, стараясь выглядеть твёрдо.
— Я буду мужественным, валиде. И Осман тоже. Я ему помогу.
— Я знаю, — Эметуллах Султан улыбнулась, и в этой улыбке была бездна гордости, смешанной с неизбывной грустью женщины, которая провела через этот обряд многих мужчин своей династии. — Сегодня вечером соверши омовение и молись. Проси Аллаха дать тебе стойкости. А утром на тебя наденут новый, особый кафтан цвета весенней листвы — цветка обновления.
Она отпустила его руку и сделала знак служанке. Та поднесла небольшой ларец. Валиде открыла его и достала две тонкие шелковые повязки, расшитые золотыми нитями и крошечными бриллиантами.
— Это для тебя и для Османа. Их наложат на глаза во время обряда, чтобы мирское не отвлекало вас от мыслей о Всевышнем. Храни свою.
Махмуд почтительно принял драгоценный дар, понимая, что это больше, чем повязка — это символ, знак его нового статуса.
Валиде Султан поднялась. Её миссия была выполнена. Она не просто сообщила новость — она подготовила почву, превратила пугающее событие в испытание, достойное шехзаде. Она дала мальчику роль — старшего брата, защитника, будущего мужчины. И в этом был весь её талант: управлять не только государством, но и сердцами.
Комнату хранителя султанских покоев Ибрагима аги поглощали вечерний мрак. Он только что выслушал донесение своего самого доверенного слуги Хасана о решении султана устроить грандиозный сюннет сразу для двух племянников— Османа и Махмуда.
Весть ударила, как пощечина. Ибрагим сидел неподвижно, но внутри всё кипело и кричало от чёрной, удушающей горечи.
«Два... Сразу два... — стучало у него в висках. — Не просто объявить их мужчинами. Это... демонстрация силы. Гарантия будущего. Крепость династии. Султан Ахмед совершает ошибку»
Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Планы, надежды, притязания — всё, что теплилось в его сердце, вдруг оказалось под угрозой исчезновения.
«Не бывать этому, — пронеслось в его голове с пугающей отчетливостью. — Они не должны иметь потомства. Род их должен... пресечься»
Это была не просто мысль. Это был приговор. Ибрагим поднялся и подошел к окну, глядя на темнеющие сады Топкапы, где уже, наверное, начинали готовить площадки для праздника в честь племянников падишаха.
Он позвал того же слугу обратно. Голос его был тих, ровен и страшен, как лезвие, прижатое к горлу.
— Ты говорил, у тебя есть знакомый лекарь из Египта? Тот, что разбирается в редких... снадобьях? Тот, что не боится тишины?
Слуга, почувствовав ледяную тяжесть в воздухе, лишь кивнул, не смея вымолвить слово.
— Приведи его ко мне. Не завтра. Не послезавтра. Через час, через потайной ход. И пусть он возьмет с собой свои самые... действенные книги. О травах, что влияют на мужскую силу. О болях в утробе, что не дают ей зачать. О слабости, что передается по крови и губит весь род. — Ибрагим медленно обернулся. Его глаза в полумраке казались совершенно пустыми. — Мы должны... позаботиться о будущем династии. Чтобы на ветви нашего великого дерева не завелся червь, губящий плоды. Понял?
Слуга понял. Понял слишком хорошо. Он поклонился до земли и выскользнул, застывший от ужаса.
Ибрагим остался один. План уже обретал форму. Это не будет кинжал в темном переулке — это слишком опасно, слишком явно. Это будет Что-то, что подорвет здоровье, сделает их бесплодными, но не убьет их. Что-то, что можно будет списать на слабость натуры, волю Аллаха.
Он смотрел в темноту, и на его лице не было ни злобы, ни горя. Только спокойная, безжалостная решимость хищника, очищающего территорию. Праздник обрезания будет. Но Ибрагим сделает все, чтобы он стал не началом новой ветви династии, а ее изощренным, незаметным для шехзаде концом.
Теперь его оружием будут не ятаганы, а знания лекаря, не сила, а терпение садовника, который не поливает дерево, а тихо подрезает его корни, обрекая на медленное, неотвратимое увядание.