Москва. Институт мозга человека им. Н.П. Бехтеревой. Наши дни.
Николай Андреевич Вепринцев, доктор психологических наук, протер очки замшевой салфеткой и еще раз взглянул на папку с пометкой «Особый случай. Палата № 7». Ему было пятьдесят восемь, и за свою практику он видел многое: от банальной шизофрении до редчайших случаев синдрома Котара, когда пациенты считали себя мертвыми. Но то, что лежало перед ним сейчас, не укладывалось ни в один учебник.
Пациентка: Елена Сергеевна Морозова.
Год рождения: 1953.
Дата поступления в состояние летаргии: 14 августа 1988 года.
Дата пробуждения: 2 недели назад.
Математика была неумолима. Ей должен был быть семьдесят один год. Но с фотографии, сделанной сегодня утром, на Вепринцева смотрела миловидная женщина лет сорока с небольшим. Кожа без глубоких морщин, ясный взгляд, темные волосы, лишь слегка тронутые сединой.
За 36 лет сна ее тело старело в десять раз медленнее обычного. Метаболизм словно перешел в режим гибернации, какой бывает у некоторых видов арктических лягушек. Физиологи разводили руками, генетики строчили диссертации. Но Вепринцева позвали не из-за биологического чуда.
Его позвали, потому что Елена утверждала, что не спала ни минуты.
В палате пахло мятой и дорогими лекарствами. Елена сидела в кресле у окна, глядя на современную Москву. Сити с его стеклянными башнями вызывал у нее не восторг, а скорее брезгливую оторопь.
— Добрый день, Елена Сергеевна, — мягко произнес Николай, присаживаясь напротив.
Она повернулась. В ее глазах была бездонная, вековая усталость, которая никак не вязалась с моложавым лицом.
— Здравствуйте, доктор. Вы пришли сказать мне, что я сумасшедшая? Или что Москва за окном — это настоящая реальность?
— Я пришел послушать, — честно ответил Вепринцев. — Врачи говорят, вы спали с 1988 года. Вы же утверждаете обратное.
Елена горько усмехнулась.
— Я уснула четырнадцатого августа. Была воскресная жара. Мы с мужем, Володей, ехали на дачу в Кратово. У меня разболелась голова, я прилегла на заднем сиденье «Жигулей»… И проснулась. Но не здесь. Я проснулась там же, в машине, через час. Голова прошла. Мы приехали на дачу, жарили шашлыки. А потом… потом я прожила жизнь.
— Расскажите мне об этой жизни, — попросил Николай, включая диктофон.
— Это будет больно, доктор. Потому что моя жизнь была настоящей. А этот мир… — она кивнула на окно, где мигали рекламные экраны, — он кажется мне дешевой, злой подделкой. Я вчера смотрела новости. Как ваши политики могли допустить такой хаос в стране. Это же невыносимо больно видеть как от великого наследия СССР не осталось ничего. Как могло такое случиться?
Елена начала говорить. Сначала неуверенно, потом все тверже.
Она рассказала, как в 1991 году, весной, референдум о сохранении Союза прошел с ошеломительным успехом — 89% «за». Она помнила заголовки газет. Она помнила, как Горбачева сменил не Ельцин, а коалиционное правительство технократов.
— Вы знаете, что такое ОГАС? — вдруг спросила она.
Вепринцев нахмурился.
— Общегосударственная автоматизированная система? Проект академика Глушкова? Его же свернули еще в семидесятых.
— В вашем мире — да, — кивнула Елена. — А у нас в 1993 году его запустили на полную мощность. Это было похоже на ваш интернет, только умнее. Не для картинок с котиками и ругани в комментариях, а для управления экономикой. Дефицит исчез за два года. Система сама рассчитывала, сколько нужно сапог в Рязани и сколько молока в Тюмени. Магазины ломились от товаров, но они были качественными, советскими. ГОСТ стал религией. Все продукты экологически чистые. У нас даже люди живут дольше. В 90 лет уходят на пенсию и ещё 20 путешествую по миру. Советская медицина 21 века творит чудеса. А посмотрите, что творится у вас. Очереди в полуразрушенные поликлиники и церкви на каждом шагу. Людей опять запугивают богом. А знаете почему?
Вепринцев внимательно слушал.
— А потому что вы за 36 лет не сделали ничего для улучшения жизни людей. Единственное, что ваша власть придумала, так это вновь вернуться к каким-то мифическим духовным ценностям, а не развивать науку и культуру. В моей стране люди идут учиться на врачей, потому что это престижная и высокооплачиваемая должность. Кого попало туда не берут, а у вас можно купить диплом...
Николай слушал, пытаясь поймать ее на противоречиях. Обычно пациенты, выдумывающие миры, «плавают» в деталях. Их фантазии туманны. Но рассказ Елены был пугающе материален.
Она описывала, как в 2005 году полетел первый пилотируемый корабль на Марс — советско-китайский проект «Красная Заря». Описывала дизайн купюр нового образца — с портретами Королева и Гагарина, напечатанных на тонком пластике.
— А моя семья… — голос Елены дрогнул. — Володя стал главным инженером в КБ Сухого. Мы получили квартиру в новом районе, который построили на месте Хрущевок. Не эти ваши «человейники» в пятьдесят этажей, а зеленые малоэтажные города-сады с вакуумными поездами между ними. У нас родилась дочь, Оленька. Потом внук…
По ее щеке покатилась слеза.
— Я прожила там 36 лет, доктор.
Вепринцев вдруг осознал, что она могла не состарится, потому что внушила себе, что там высокий уровень медицины. Плацебо как-то перестроил её организм. Но это была лишь теория.
— Я помню вкус торта, который пекла на юбилей мужа в 2020 году. А потом… я легла спать в своей квартире. И проснулась здесь. Где мой муж, настоящий Володя из 1988-го, давно женился на другой и умер пять лет назад от алкоголизма в разрушенной стране.
Вепринцев молчал. Ком в горле мешал говорить. Это было слишком жестоко для галлюцинации. Психика защищает человека, придумывая приятные сказки. А здесь — трагедия потери целой жизни.
— Елена Сергеевна, — тихо сказал он. — Детали. Мне нужны технические детали. Вы работали?
— Я была архитектором, — ответила она. — Мы проектировали «Аэрополис» над Сибирью.
Она попросила карандаш и бумагу. В течение часа, уверенными движениями профессионала, она чертила схемы. Это были не просто рисунки. Это были сложные инженерные узлы: системы ветрозащиты для зданий высотой в километр, транспортные развязки на магнитных подушках, планировка энергоэффективных кварталов.
Николай не был инженером, но он видел структуру. Он видел логику.
На следующий день Вепринцев пригласил старого друга, профессора истории архитектуры из МАРХИ. Тот скептически повертел чертежи Елены.
— Ну, что скажешь? — спросил Николай.
Профессор побледнел. Он разложил листы на столе, руки его дрожали.
— Коля, откуда это у тебя?
— Пациентка нарисовала.
— Этого не может быть. Смотри сюда. Вот этот узел сопряжения купольных конструкций. Это же «Проект 2000», секретная разработка группы академика Травникова.
— Травникова?
— Да! Они разрабатывали концепцию освоения вечной мерзлоты в конце восьмидесятых. Чертежи были засекречены и утеряны в хаосе девяностых, когда архив института затопило. Я видел лишь обрывки в молодости. Она воспроизвела это с точностью до миллиметра. Но добавила материалы, которых тогда не существовало. Это… это эволюция той технологии, Коля. Так могли бы строить, если бы школу не разогнали.
Вепринцев почувствовал, как по спине пробежал холодок.
Он вернулся к Елене вечером. Она сидела, не включая свет.
— Вы мне верите? — спросила она, не оборачиваясь.
— Я верю, что ваш разум был там, — ответил Николай, садясь рядом. — Я не знаю, как это назвать. Квантовое бессмертие? Расщепление реальности? Или сила человеческого сознания такова, что способна создать полноценную вселенную внутри сна. У физиков есть теория, что во Вселенной возможны любые варианты событий. Физически ваш мозг находился здесь, но ментально вы каким-то образом переместили сознание в тот мир, где история пошла другим путём.
— Это не сон, — твердо сказала она. — Сон — это то, что происходит сейчас. Этот ваш дикий капитализм, эти люди, уткнувшиеся в телефоны, эта агрессия в воздухе… Вы свернули не туда. Где-то в конце 80-х стрелка перевелась. Мы поехали по запасному пути, светлому. А вы полетели в пропасть. У нас тоже есть беспроводные телефоны и многофункциональные дома, но социальная среда гораздо... добрее. Ваши новости невозможно читать одни трагедии и политика. Как люди ещё не сошли с ума от этого тревожного наплыва информации.
Она повернулась к нему. В полумраке ее лицо, молодое и гладкое, казалось маской, из-под которой смотрела мудрая, много видевшая старуха.
— Почему я вернулась, доктор? Зачем? У меня там осталась дочь. Внук. А здесь я — экспонат. Мне сорок лет снаружи и семьдесят внутри. У меня нет прошлого в этом мире. И будущего тоже нет.
Вепринцев молчал. Ему, психологу с тридцатилетним стажем, нечего было предложить этой женщине. Таблетки? Терапия? Как лечить тоску по миру, который был лучше нашего?
— Знаете, что самое страшное? — прошептала Елена. — Не то, что я не вернусь туда, а то, что происходит с человечеством сегодня. Вероятно ваша реальность самых худший сценарий, который мог случиться на Земле.
Николай Андреевич закрыл дело Елены Морозовой через месяц. Диагноз так и остался под вопросом. Официально: «Диссоциативная фуга с формированием устойчивых псевдореминисценций».
Неофициально, в своем личном дневнике, Вепринцев написал:
«Субъект Е.М. является уникальным свидетелем альтернативной ветви истории. Сознание, покинувшее тело в момент стресса, прожило полноценную жизнь в параллельной вероятностной линии, пока биологическая оболочка находилась в стазисе. Случай доказывает многомерность реальности».
Елену выписали. Она отказалась от интервью, от ток-шоу, где ей предлагали миллионы за рассказ о «сне длиной в жизнь». Она уехала из Москвы. Говорят, купила домик где-то под Калугой, рядом с Циолковским, завела огород.
Вепринцев навестил ее через год.
Она сидела на веранде, перебирая старые, еще советские книги. Выглядела она все так же молодо, но глаза стали спокойнее.
— Вы привыкли? — спросил он.
Она улыбнулась, и в этой улыбке проскользнуло что-то неуловимо теплое, то, что он видел только у своей бабушки.
— Нет, Коля. К этому нельзя привыкнуть. Но я поняла одну вещь.
— Какую?
— Память — это единственная реальность. Пока я помню тот мир, он существует. Я храню его в себе. Я — ковчег погибшей цивилизации. И пока я жива, жив и мой Володя, и Оленька, и тот Союз, который не распался.
Она налила ему чаю. В чашке плавал лист смородины.
— Знаете, — сказала она, глядя на закат. — В том мире, в 2024 году, мы научились лечить рак и управлять погодой. Но мы так и не научились возвращать время. А этот мир… он жестокий, хаотичный, но он живой. Может быть, у вас еще есть шанс все исправить. Просто вы, люди, забыли, что будущее не предопределено. Я это точно знаю.
Вепринцев ехал обратно в Москву, и ему казалось, что мир вокруг немного изменился. Словно рассказ Елены наложил на серую реальность тонкий, полупрозрачный слой надежды. В зеркале заднего вида отражалось солнце, одинаковое для всех миров. И он подумал, что, может быть, где-то там, за гранью сна, его двойник сейчас счастлив, и это знание странным образом утешало его здесь и сейчас.
Спасибо за внимание! Лайк и подписка - лучшая награда для канала!