После случая с полкой в магазине наступила тишина. Не комфортная, а густая, тяжёлая, как свинцовый туман. Мы молча прибрали рассыпанные книги, поставили стремянку в угол. Я ждал истерики, вопросов, упрёков или, что хуже всего, молчаливого отдаления. Вместо этого Алиса просто сказала: «Чайник уже кипит». Мы поднялись в её маленькую жилую комнату над магазином — место, куда я раньше заходил редко, её святая святых, заваленную книгами, чертежами переплётов и засушенными цветами. Она молча разлила по чашкам крепкий, почти чёрный чай, села в старое кожаное кресло и укуталась в плед, хотя в комнате было тепло. Я сидел на краю табуретки, сжимая в ладонях горячую фарфоровую чашку, пытаясь найти слова.
«Расскажи, — сказала она тихо, не глядя на меня. — Всё. С самого начала. Не упуская ничего». Это был не приказ, а просьба. И в этой просьбе я услышал готовность принять любой ответ. И я начал. Впервые в жизни я говорил обо всём не урывками, не подбирая удобные слова, а прямо, безжалостно к самому себе. Я рассказал о самом раннем детском воспоминании — как в четыре года, глядя на бабушку, я увидел над ней не лицо, а светящиеся цифры, и спросил: «Бабушка, а что это у тебя над головой написано?». О её испуганном, растерянном взгляде и о том, как потом родители водили меня к врачам, которые говорили о богатой фантазии и советовали меньше читать сказок. О том, как я научился молчать.
Я говорил часами. О том, как цифры становились частью ландшафта, как я учился различать их оттенки, как пытался найти логику и не нашёл. О своём правиле не вмешиваться и о горечи, с которой я смирился с этой философией. О первой трещине — девочке Маше и шифере. О том, как мир вдруг перевернулся, и дар из проклятия стал невыносимой обязанностью. Потом — о «Отражениях». О бледных, застывших в петлях смерти тенях, которые превратили мой родной город в многослойное кладбище. Я рассказал про «Нулевого Пациента», про анафилактический шок и про то, что понял: это убийство. Про человека в чёрном плаще с пустотой вместо цифр и про леденящий холод от его взгляда. Про наше с ней расследование, про жертв-доноров, про системного охотника. И наконец, про Шёпот — про то чувство пустоты и тяги, которое преследует меня по ночам и пытается отравить само восприятие жизни.
Говорить было мучительно и в то же время освобождающе. Я вывалил перед ней тридцать лет одиночества, страха и боли. Я ждал, что в какой-то момент она перебьёт меня, скажет, что это бред, что мне нужно к психиатру, что она не может с этим жить. Но она молчала. Сидела, укутанная в плед, смотрела в окно на темнеющее небо и слушала. Лишь иногда её пальцы слегка сжимали край пледа. Когда я закончил, в комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканием старых настенных часов и далёким шумом города.
Она медленно повернула ко мне лицо. Глаза её были сухими, но в них стояла такая глубина мысли и сосредоточенности, что мне стало не по себе. «Ты думал, я не замечала? — наконец сказала она. — Ты думал, твои внезапные замирания, твои взгляды в пустоту, твоя… отстранённость были для меня тайной? Я видела, что ты несёшь какую-то ношу. Думала, это что-то из прошлого, травма, о которой ты не хочешь говорить. Но это… это больше». Она встала, подошла к одной из своих бесконечных полок, долго искала что-то, пока я сидел, окаменев, боясь пошевелиться. Наконец она достала старую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте без каких-либо опознавательных знаков на корешке. Это был не печатный фолиант, а рукопись, блокнот с пожелтевшими страницами, исписанный аккуратным, старомодным почерком.
«Это дневник моего прадеда, — сказала она, кладя его передо мной на стол. — Он был… странным. Говорили, что у него были видения. Что он знал вещи, которых не мог знать. Семья считала его чудаком, я же всегда думала, что в его бреду есть система». Она открыла тетрадь на определённой странице. «Вот, читай». Я склонился над пожелтевшей бумагой. Почерк был трудночитаемым, но я разобрал: «…и вижу я над ними мерцание, как цифры на циферблате фабричного гудка, отсчитывающего смену. Но смена эта — жизнь. И вижу я иных — бледных, как тени от облаков, и над ними — ни числа, ни мерцания, одна лишь тишь глубокая, что тянет к себе, как омут. И страшусь я их, ибо они суть Само Забвение…» У меня перехватило дыхание. «Он… он тоже видел?» — прошептал я. Алиса покачала головой. «Не знаю. Возможно, это метафора. Возможно, у него был дар, подобный твоему, но более смутный. Но важно другое. Видишь, как он называет тех, у кого нет цифр? «Само Забвение». Не смерть. Забвение. Пустоту, которая хочет поглотить всё. Твои Собиратели».
Она села обратно, её взгляд стал твёрдым, почти профессиональным. «Ты не ошибка, Лев. И ты не один. В мифах и легендах всех народов есть фигуры, видящие нить жизни: мойры, норны, парки. Ты — не судья и не палач. Ты — наблюдатель. Но наблюдатель, который может взаимодействовать с тканью. Ты — Верданди. Та, что видит Настоящее. И раз ты можешь видеть, значит, можешь и действовать. Я не буду говорить, что не боюсь. Боюсь. Но я боюсь не твоего дара. Я боюсь тех, кто охотится на тебя и на таких, как эти доноры. И я буду рядом. Буду твоим… архивариусом. Твоей памятью, твоей логикой, твоей связью с нормальным миром». В её словах не было ни пафоса, ни слезливой сентиментальности. Была простая, железная решимость. В тот момент стена моего одиночества, которую я строил тридцать лет, окончательно рухнула. Но на её месте не образовалась пустота. Образовался мост. И по другую сторону этого моста стояла она. С чашкой остывшего чая, с тетрадью прадеда и с безоговорочным принятием. Война была ещё впереди, но теперь я шёл на неё не в одиночку.
⏳ Если это путешествие во времени задело струны вашей души — не дайте ему кануть в Лету! Подписывайтесь на канал, ставьте лайк и помогите истории продолжиться. Каждый ваш отклик — это новая временная линия, которая ведёт к созданию следующих глав.
📖 Все главы произведения ищите здесь:
👉 https://dzen.ru/id/6772ca9a691f890eb6f5761e