Ульяна старалась не дышать громко, стоя в темном коридоре. За тонкой дверью кухни раздавался звон дешевого стекла о столешницу – Богдан снова «воспитывал» мать. Пахло подгоревшим луком и застарелым страхом. Вера Степановна, сухая, как ветка вербы, женщина, сидела на краю табурета, сцепив узловатые пальцы на коленях.
– Пойми ты, мать, Карине личное пространство нужно. Она в положении, ей покой полагается, а не твои вечные вздохи за стенкой, – голос Богдана вибрировал от плохо скрываемого раздражения. – Во флигеле тепло, я обогреватель поставлю. Там и тишина, и свежий воздух.
– Боря, так там же крыша по осени текла... И до туалета через весь двор бежать, – тихо ответила Вера, не поднимая глаз. – А если прихватит ночью? Давление-то...
– Прихватит – телефон под подушкой держи! Не выдумывай сложности там, где их нет.
Ульяна видела через щель в двери, как Богдан подошел к вешалке. Его движения были резкими, уверенными. Он сорвал старое драповое пальто Веры Степановны, которое пахло нафталином и несбывшимися надеждами, и распахнул входную дверь. В дом мгновенно ворвался колючий морозный воздух, заставив Ульяну поежиться.
– Мать, посиди в сарае! – распорядился сын, выбрасывая старое пальто хозяйки на заснеженное крыльцо. Тяжелая ткань глухо шлепнулась о доски, подняв облако снежной пыли. – Завтра перевезу кровать. Все, вопрос закрыт.
Богдан обернулся и наткнулся взглядом на Ульяну. Его лицо на миг исказилось, но он тут же принял вид хозяина положения.
– А ты, Ульян, не смотри так. Сама понимаешь, семья расширяется. Порядок должен быть. Ты, кстати, аренду за следующий месяц вперед занеси, Карине на витамины надо.
Ульяна промолчала, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. Она посмотрела на Веру Степановну. Та стояла у окна, провожая взглядом свое пальто, лежащее в снегу.
Вечером Ульяна помогала старушке собирать узлы. В комнате Богдана уже вовсю гремела музыка – Карина праздновала «победу», переставляя горшки с геранью, которые Вера Степановна растила годами.
– Ульяночка, ты не думай, он хороший у меня. Просто запутался, – шептала Вера, укладывая в сумку старые фотографии. – Молодые они, им место нужно. А я что... я привычная.
– Вера Степановна, а дом на ком записан? – как бы невзначай спросила Ульяна, затягивая узел на наволочке.
– Ой, да на мне, конечно. Муж покойный, царствие небесное, на меня все оставил. Но Боря говорит, что сейчас законы такие... Что если сын единственный, то он и есть главный.
Ульяна замерла с подушкой в руках. Юридическая безграмотность женщины была пугающей, но именно она давала Богдану ту безнаказанность, которой он так упивался.
– Понятно, – коротко бросила Ульяна. – Давайте я помогу вещи донести.
Флигель встретил их запахом сырости и ледяным безмолвием. Обогреватель, который обещал Богдан, оказался старым масляным радиатором с перебитым проводом. Вера Степановна села на кровать, даже не снимая платка.
– Ничего, – сказала она, глядя в темноту. – Зато мешать никому не буду.
Ульяна вернулась в дом. В гостиной Богдан и Карина уже вовсю обсуждали, как снесут стену между комнатой матери и кухней, чтобы сделать «студию». На столе стояла бутылка дорогого вина – видимо, на витамины деньги нашлись не все.
Прошла неделя. Морозы ударили под тридцать. Ульяна каждое утро заходила во флигель, принося Вере горячий чай в термосе, потому что Богдан «забывал» оставить матери ключи от основной кухни.
В ту пятницу Ульяна вернулась с работы позже обычного. Свет в доме горел во всех окнах, слышался хохот гостей. Она машинально взглянула в сторону флигеля. Окно там было темным. Совсем. Даже слабая лампочка не горела.
Ульяна бросилась к пристройке. Дверь была заперта снаружи на навесной замок.
– Вера Степановна! – крикнула она, дергая ручку. – Вы здесь?
Тишина. Только ветер свистел в щелях рассохшихся досок.
Ульяна рванула в дом. Богдан сидел во главе стола, разливая коньяк.
– Богдан, где ключи от флигеля? Почему там замок?
Он медленно повернулся, его глаза были мутными от алкоголя.
– А, квартирантка... Да мать там шуметь начала, мешала нам. Я закрыл, чтоб не бродила по ночам. Завтра выпущу, пусть проспится.
– Богдан, там минус двадцать семь! У нее отопление едва дышит!
– Не ори. Моя мать – мое дело, – отрезал он, возвращаясь к гостям. – Сядь и выпей с нами, не порти вечер.
Ульяна почувствовала, как пальцы леденеют. Она поняла: если она сейчас уйдет к себе, утром из флигеля вынесут окоченевшее тело.
Она развернулась и вышла. Но не во флигель. Она пошла в свою комнату, где в ящике стола лежала визитка ее старого знакомого – юрисконсульта из городской администрации, которому она когда-то помогла с переводом документов.
– Алло, Николай? Извините, что поздно. Мне нужна справка из реестра по одному адресу. Прямо сейчас. И... кажется, нам понадобится наряд полиции и МЧС. Здесь человека заживо морозят.
Когда через сорок минут у ворот взвыла сирена, Богдан выскочил на крыльцо в одной рубашке, уверенный в своей безнаказанности.
– Кто вызвал?! Вы чего, с ума сошли? Это частная территория!
– Ошибаешься, Богдан, – Ульяна вышла вперед, сжимая в руке телефон. – Это территория Веры Степановны. А ты здесь – гость. Которого сейчас будут проверять на статью об оставлении в опасности.
Спасатели уже ломали замок на флигеле. Когда дверь поддалась, Ульяна первой вбежала внутрь. Вера Степановна лежала на полу у самого радиатора, обняв его холодные ребра. Она не шевелилась.
Ульяна не помнила, как стянула с кровати одеяло и обернула им ледяное тело Веры Степановны. Руки старушки были синими, почти прозрачными, а кожа на ощупь напоминала замерзший пергамент. В нос ударил запах сырости и чего-то едкого – кажется, старая женщина пыталась согреться, прижимая к груди бутылку с горячей водой, которая давно превратилась в кусок льда.
– Живая? – хрипло спросил спасатель в тяжелой куртке, прикладывая пальцы к шее хозяйки. – Еле-еле. Давление, наверное, рухнуло. Грузите в машину, быстро!
Во дворе было светло как днем от мигалок. Соседи, накинув куртки поверх халатов, высыпали к заборам. Богдан стоял у крыльца, переминаясь с ноги на ногу. Хмель из него выветрился, оставив после себя серую, липкую бледность. Рядом ежилась Карина, кутаясь в пушистый розовый плед, который смотрелся нелепо на фоне сугробов и суеты.
– Да она сама просилась! – кричал Богдан, пытаясь перекрыть шум мотора скорой. – Говорила, ей там спокойнее! Кто ж знал, что замок заклинит?
– Ключи у тебя в кармане, Богдан, – Ульяна вышла на свет фонаря. Зеленые глаза на фоне бледного лица казались неестественно яркими, почти лихорадочными. – Ты сам ее там запер. Я видела, как ты вешал замок.
– Ты вообще помалкивай, квартирантка! – взвизгнула Карина. – Завтра же вылетишь отсюда вместе со своими шмотками! Мы здесь хозяева!
– Хозяева? – Ульяна усмехнулась, чувствуя, как кончики пальцев немеют от холода. – Посмотрим.
Полицейский, молодой парень с красным от мороза носом, записывал что-то в планшет. Он посмотрел на Богдана с нескрываемым отвращением.
– Гражданин, проедемте для дачи показаний. Оставление в опасности беспомощного лица – это не шутки. Тем более – матери.
– Да какая опасность?! – Богдан замахал руками. – Это мой дом! Мои правила! Мать просто капризничает, возраст у нее такой...
– Дом твой? – полицейский поднял бровь. – Документы предъявите.
Богдан замялся. Он бросил быстрый взгляд на Карину, та лишь плотнее закуталась в плед.
– Дома они... в сейфе. Но я наследник, понимаете? Единственный!
– Наследник – это когда человек умер, – отрезал полицейский. – А Вера Степановна, даст бог, выкарабкается. По коням.
Машины уехали, оставив во дворе звенящую тишину. Карина, не глядя на Ульяну, шмыгнула в дом и громко заперла дверь на все обороты.
Ульяна осталась стоять на снегу. Она посмотрела на свои руки – они дрожали. Не от холода, а от осознания того, как легко один человек может стереть другого в порошок просто потому, что тот «мешает».
Она не пошла в дом. Она знала, что Карина ее не впустит, да и находиться под одной крышей с этой девицей было тошно. Ульяна дошла до флигеля. Внутри все еще стоял тот самый запах – одиночества и брошенности. На полу валялось то самое драповое пальто, которое Богдан выбросил неделю назад. Оно так и пролежало в углу, не согрев свою хозяйку.
Ульяна подняла его, отряхнула от пыли. Тяжелое. Безвкусное. Но единственное, что осталось у Веры Степановны от ее прежней жизни.
Следующие три дня Ульяна провела в коридорах больницы. К Вере Степановне не пускали – реанимация. Богдан не появлялся. Говорили, его задержали на двое суток, а потом отпустили под подписку. Карина тоже исчезла – соседи видели, как она грузила в такси пакеты из «золотого» магазина, которые Богдан дарил ей с материнской пенсии.
На четвертый день Веру Степановну перевели в общую палату. Она выглядела еще меньше, чем прежде. Седые волосы разметались по подушке, взгляд был устремлен в потолок.
– Пришли? – тихо спросила она, когда Ульяна присела на край кровати. – А Боренька где?
– В полиции Боренька, Вера Степановна. Счета дает.
Старушка закрыла глаза. По щеке поползла тонкая слезинка, теряясь в глубоких морщинах.
– Я ведь его так ждала... Думала, внуки будут. Потеснимся, говорила... А он меня в сарай. За что, Ульяночка? Я ведь все ему, до копейки.
– За то, что вы ему это позволили, – жестко сказала Ульяна. – Вы его хозяином сделали раньше времени. А он и поверил.
Вера Степановна молчала долго. Слышно было, как в коридоре громыхает тележка с обедом.
– Он завтра придет, – вдруг сказала она. – Звонил. Сказал, что если я заявление не заберу, его посадят. Плакал даже. Просил прощения. Сказал, Карина ушла, все золото унесла... Плохая она оказалась.
Ульяна почувствовала, как в груди разливается холодная пустота. Снова. Опять этот круг: «он хороший, он запутался».
– И что вы решили? – спросила Ульяна, затаив дыхание.
– Решила, – Вера Степановна открыла глаза. В них больше не было слез. Было что-то другое. Холодное, как тот лед в бутылке. – Помоги мне, дочка. В тумбочке, под салфеткой, ключи от бюро. Там папка синяя. Принеси ее мне. И нотариуса позови.
– Нотариуса? Зачем? – не поняла Ульяна.
– Боря сказал, что он единственный наследник. Хочу, чтобы он больше так не думал.
На следующее утро Богдан действительно явился в больницу. Он был непривычно тихим, в мятой куртке, с бегающими глазами. В руках он сжимал пакет с дешевыми яблоками.
– Мам, ну ты чего? – начал он прямо с порога, не замечая сидящую в углу Ульяну. – Ну бес попутал, выпили мы... Я ж не со зла. Пошутить хотел, припугнуть, чтоб не ворчала. Давай, пиши бумагу, что претензий не имеешь. Нам еще дом ремонтировать, я там стену уже начал ломать...
Вера Степановна медленно повернула голову к сыну.
– Стену, говоришь? – голос ее был ровным. – Ломай, Боря. Ломай. Только знай – дом этот я вчера подарила.
Богдан замер с яблоком в руке. Его лицо начало медленно наливаться багровым цветом.
– Кому?! Этой рыжей? Она тебя окрутила, да?! Мать, ты в уме вообще?!
– Нет, Боря. Не ей. – Вера Степановна кивнула Ульяне. – Покажи ему.
Ульяна достала из сумки лист бумаги с печатью.
– Это договор дарения на имя прихода нашего храма, – спокойно сказала Ульяна. – Вера Степановна решила, что там после ее смерти будет приют для таких же одиноких матерей, как она. А при ее жизни – они будут следить за порядком и помогать ей.
– Выкусите! – Богдан рванулся к кровати, но Ульяна встала на пути. – Я оспорю! Ты невменяемая! Ты под таблетками была!
– Нотариус так не посчитал, Богдан, – Ульяна смотрела ему прямо в глаза. – И видеофиксация велась. Ты больше не хозяин. Тебе дали два дня, чтобы забрать свои шмотки.
Богдан стоял, тяжело дыша, и казалось, что он вот-вот ударит старушку или Ульяну. Яблоки рассыпались по полу, одно закатилось под кровать.
– Да пошли вы обе! – выплюнул он, разворачиваясь. – Живите в своем склепе! Сдохнете в одиночестве, и никто воды не подаст!
Он вылетел из палаты, с грохотом захлопнув дверь.
Вера Степановна закрыла глаза.
– Ульяночка... – прошептала она.
– Да, Вера Степановна?
– Открой окно. Душно тут. Богданом пахнет.
Прошло две недели. Февральское солнце, холодное и равнодушное, заливало кухню основного дома ярким светом. Ульяна сидела за столом, обхватив ладонями кружку с горячим чаем. Было непривычно тихо. Больше никто не хлопал дверцами шкафов и не выливал в раковину остатки вчерашнего праздника.
Вера Степановна вернулась из больницы три дня назад. Она заметно сдала, похудела, но в ее движениях появилась странная, почти пугающая решительность. Она больше не прятала глаза.
– Ульяночка, ты посмотри, – Вера Степановна кивнула в сторону окна.
Во дворе Богдан закидывал в багажник старого седана последние мешки. Он суетился, ронял вещи в серую снежную кашу и то и дело вытирал лоб рукавом, хотя на улице стоял мороз. Карина не приехала. Как выяснилось позже, она упорхнула к бывшему кавалеру, стоило Богдану лишиться доступа к материнской карточке и перспективе владения домом.
Богдан поднял голову и встретился взглядом с матерью через стекло. Он замер на секунду, ожидая, что она, как обычно, выбежит, прижмет его к груди и скажет: «Ну куда же ты, сынок, оставайся». Но Вера Степановна лишь медленно поправила занавеску и отвернулась.
Раздался приглушенный стук. Богдан все же зашел в сени. Он не решился пройти на кухню, остался на пороге, комкая в руках засаленную шапку.
– Мам, я это... Ключи на тумбочке оставил. Там во флигеле замок новый, я старый срезал.
– Хорошо, Боря, – отозвалась она, не оборачиваясь.
– Я в город поеду. К другу на СТО, там койка есть в подсобке. Ты... ты это... – он замялся, надеясь на чудо. – Если что, звони. Мало ли, кран потечет или еще чего.
– Кран починят ребята из общины, Боря. Они вчера уже крышу смотрели. Ты поезжай.
Богдан постоял еще минуту, втягивая носом запах домашнего супа, который он больше не имел права наливать себе в тарелку. Его спина сгорбилась, и в этот момент он казался не грозным тираном, а побитым псом, который сам перегрыз свой поводок. Когда входная дверь захлопнулась, Ульяна почувствовала, как тяжесть, давившая на грудь последний месяц, начала медленно отступать.
Через час приехали «новые хозяева». Двое мужчин в скромной одежде и пожилая женщина, сестра милосердия из прихода. Они не шумели, не ломали стены. Они начали с того, что вынесли на помойку старый масляный радиатор с перебитым проводом.
Вера Степановна вышла во двор. Она была в том самом сером пальто, которое Ульяна нашла в промерзшем флигеле. Старушка подошла к калитке и долго смотрела на дорогу, по которой уехал автомобиль сына.
– Знаешь, Ульяна, – сказала она вечером, когда они вместе разбирали бюро. – Одиночество – оно ведь не тогда, когда ты одна в комнате. А когда в соседней комнате родной человек, которому ты мешаешь дышать. Теперь мне не страшно. Теперь здесь будут те, кому я действительно нужна.
Ульяна посмотрела на свои руки. На мизинце остался след от старого ожога – когда-то она тоже пыталась удержать то, что давно сгорело. Она поняла, что эта тихая женщина совершила самый смелый поступок в своей жизни: она перестала быть «удобной» ценой собственной боли.
Вера Степановна сидела в своем любимом кресле, слушая, как в соседней комнате женщина из приюта тихо напевает колыбельную своему малышу. В доме пахло ладаном и свежевыпеченным хлебом. Старушка знала, что Богдан еще придет – будет просить денег, каяться или угрожать. Но она также знала, что больше никогда не откроет ему ту внутреннюю дверь, за которой он когда-то распоряжался ее жизнью.
Иногда нужно запереть свое сердце на замок, чтобы не дать ему замерзнуть окончательно. Оказалось, что дом – это не стены и не прописка. Это место, где тебя не выкинут на мороз только потому, что ты стал «невыгодным». Вера Степановна смотрела на заснеженный двор и впервые за много лет чувствовала себя по-настоящему дома.