Звонок раздался в половине девятого утра. Лиза ещё спала, а я пила кофе на кухне и глядела на её рисунок на холодильнике. «Моя семья» — она, я и наш кот Пушок. Три фигурки, держащиеся за руки.
Номер был незнакомый.
– Марина Сергеевна? Это Ольга Викторовна из отдела опеки.
Я поставила чашку на стол. Опека. Три года прошло с удочерения, никаких проблем, все проверки пройдены. Зачем они звонят?
– Да, слушаю.
– Вам нужно подъехать к нам. Есть важный разговор о Лизе.
Пальцы на чашке дрогнули. Что могло случиться? Документы в порядке. Лиза здорова, ходит в школу, счастлива.
– Что-то не так?
Пауза на том конце. И я поняла — сейчас скажут что-то, после чего всё изменится.
– Биологическая мать Лизы вышла на связь. Хочет восстановить контакт с дочерью.
Я не сразу поняла. Какая биологическая мать? Та женщина отказалась от Лизы в роддоме восемь лет назад. Написала отказ и исчезла. Лиза провела пять лет в детском доме, пока я не нашла её.
– Она... Она же отказалась.
– Да. Но прошло время. Она прошла реабилитацию, исправилась. Юридически у неё нет прав, но психологи рекомендуют постепенное знакомство.
Я уставилась на рисунок. Три фигурки.
– Я подъеду.
***
В кабинете опеки пахло старыми папками и чем-то казённым. Ольга Викторовна, полная женщина с уставшими глазами, положила передо мной тонкую папку.
– Екатерина Дмитриевна Сомова. Двадцать девять лет. Родила Лизу в двадцать один. Сразу написала отказ.
Я открыла папку. Фотография — худое лицо, короткие волосы, взгляд в сторону. Молодая. Младше меня на девять лет.
– Почему она отказалась тогда?
Ольга Викторовна вздохнула.
– Наркотики. Она была зависимой. Понимала, что не справится. Через год после родов попала в колонию. Шесть лет за распространение. Вышла год назад, сразу пошла на реабилитацию.
Шесть лет. Лиза росла в детдоме, а эта женщина сидела в тюрьме.
– И теперь она хочет вернуться?
– Она прошла программу. Год чистая. Работает. Снимает комнату.
Я закрыла папку.
– Лиза её не помнит. Она называет меня мамой. У нас семья.
– Я понимаю. Никто не заставляет вас соглашаться. Но психолог говорит, что для ребёнка важно знать свои корни.
Свои корни. А мои три года заботы? Ночи у кровати, когда она болела? Первый класс, который мы пережили вместе? Когда она впервые сказала «мама» — мне, не кому-то другому?
– Что она хочет?
– Для начала — просто встретиться. С вами, не с Лизой. Поговорить. Она оставила номер.
Ольга Викторовна протянула бумажку с цифрами. Я взяла её машинально.
– Вы не обязаны звонить, – сказала она. – Но она плакала, когда приходила. Просила передать, что исправилась.
Я спрятала бумажку в сумку.
На холодильнике дома всё так же висел рисунок.
***
Два дня я глядела на этот номер. Он лежал на тумбочке, свёрнутый вчетверо, и будто пульсировал в темноте.
Лиза ничего не замечала. Она рассказывала про школу, про подружку Аню, про контрольную по математике. Обычный ребёнок. Счастливый ребёнок.
Зачем ей знать, что где-то в этом городе живёт женщина, которая восемь лет назад написала отказ и вышла из роддома, даже не взглянув на неё?
Но на третий день я всё-таки набрала номер.
Голос оказался негромким. Неуверенным.
– Алло?
– Это Марина. Приёмная мать Лизы.
Пауза. А потом — всхлип.
– Спасибо, что позвонили. Спасибо. Я понимаю, вы могли не...
– Я хочу встретиться. Только вы и я, без Лизы.
– Да. Да, конечно. Когда вам удобно?
Мы договорились на субботу. Кафе в центре, нейтральная территория.
Я положила трубку и долго сидела на кухне. Часы тикали над плитой. Кофе остывал в чашке.
Может, я делаю ошибку.
***
Она сидела в углу, за столиком у окна. Худая. Даже худее, чем на фото. Короткие волосы, тёмные круги под глазами. На запястье — татуировка, маленький цветок.
Пахло ванильной выпечкой. За стойкой звенела посуда.
Я села напротив.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте. – Она не поднимала глаз. Руки прятала в рукава свитера. – Спасибо, что пришли.
Официантка принесла меню. Я заказала чай, она — только воду.
– Расскажите, – сказала я. – Зачем вам это?
Она подняла глаза. Карие. Как у Лизы.
– Я хочу знать, что она в порядке. Что у неё хорошая жизнь. Что я не...
Она не договорила. Но я поняла — «что я не сломала ей жизнь».
– У неё хорошая жизнь. Она учится во втором классе. Любит рисовать. У неё есть подруга Аня и кот Пушок.
Катя слушала, впитывая каждое слово. Быстро провела ладонью по лицу.
– Она... Она меня помнит?
– Нет. Ей было несколько дней, когда вы отказались.
Катя кивнула. Потянулась к сумке. Достала что-то.
Браслет. Детский, из бисера. Сине-белый, с неровными бусинами и буквой «Л».
– Я сделала это в колонии. Написала запрос в опеку — мне ответили, как её зовут. Только имя, больше ничего. Думала, может... Вы передадите?
Я уставилась на браслет. Пальцы сами сжали чашку.
– Зачем ей это?
– Чтобы знала, что я... Что я думала о ней.
Я отодвинулась на стуле. Горло сжалось.
– Вы думали о ней? Восемь лет? Пока она ждала в детдоме, пока плакала по ночам, пока мечтала о семье — вы думали о ней?
Катя вздрогнула.
– Я была... Я не могла тогда. Я понимаю, что вы злитесь.
– Я не злюсь. Я защищаю своего ребёнка.
– Я не хочу её забирать, – быстро сказала Катя. – Я знаю, что не имею права. Просто... Хотя бы одна встреча. Чтобы она знала, что я существую.
– А потом?
– Не знаю. Может, ничего. Может, иногда открытка на день рождения. Или звонок.
Она выложила браслет на стол. Он лежал между нами — маленький, кривой, сделанный руками, которые бросили ребёнка.
– Психолог говорит, что детям важно знать правду, – произнесла Катя, почти шёпотом. – Что ложь потом... больнее.
Я не ответила. Глядела на браслет.
Если Лиза узнает — она будет спрашивать. Почему? Зачем? Она меня не любила? А потом, в четырнадцать или в шестнадцать, она захочет встретиться с «настоящей мамой». И эта женщина станет частью нашей жизни. Навсегда.
Но если не узнает — однажды она всё равно найдёт документы. И тогда спросит: почему ты мне не сказала?
– Мне нужно подумать, – сказала я.
Катя кивнула. Она не стала уговаривать. Просто пододвинула браслет ближе ко мне.
– Возьмите. Пожалуйста.
Я положила его в сумку. Сама не понимая, зачем.
***
Вечером Лиза рисовала за кухонным столом. Новый рисунок — какой-то замок с принцессой.
Я села рядом.
– Лиз, а ты когда-нибудь думала... Откуда ты появилась?
Она подняла глаза. Веснушки на носу, щербинка между зубами. Мой ребёнок.
– Из твоего живота?
Я покачала головой.
– Нет, зайка. Ты же знаешь, я тебя удочерила.
– Ну да. Из детского дома. Ты меня выбрала.
Она сказала это просто, без надрыва. Выбрала — как подарок на день рождения.
– А ты не думаешь о той женщине? Которая тебя родила?
Лиза пожала плечами.
– Не-а. Зачем? У меня есть ты.
Она вернулась к рисунку. Я не отрывала глаз от её склонённой головы, от светлых косичек, от пальцев, измазанных фломастером.
Она не думает. Ей хорошо. Зачем что-то менять?
Но Катины слова не выходили из головы. «Ложь потом больнее».
***
Ночью я достала браслет. Он лежал на ладони — лёгкий, почти невесомый. Буква «Л» из красного бисера.
Эта женщина сидела в камере и нанизывала бусины. Думала о дочери, которую никогда не знала. Которую бросила.
Но она думала.
А я? Я бы думала о ребёнке, которого отдала? Или старалась бы забыть?
Зашла в детскую. Лиза спала, обняв плюшевого зайца. Ночник-звезда отбрасывал мягкие тени на стену.
Я стояла в дверях и не могла пошевелиться.
Это мой ребёнок. Я кормила её, когда она болела. Читала сказки на ночь. Плакала от счастья, когда она впервые назвала меня мамой.
Три года. Тысяча дней любви.
А та женщина — восемь лет молчания. Один браслет из бисера.
Разве это сравнимо?
***
Утром я позвонила Кате.
– Я приняла решение.
Молчание на том конце.
– Я не готова знакомить вас с Лизой, – сказала я. – Сейчас ей хорошо. Она не спрашивает о вас. Она не готова.
– Я понимаю. – Голос Кати был ровным. Слишком ровным. – Может, через год?
– Может.
– А браслет?..
Я посмотрела на тумбочку. Он лежал там, сине-белый, с кривой буквой «Л».
– Я сохраню его. Когда она вырастет... Когда придёт время... Я расскажу. И отдам.
– Спасибо.
– Не благодарите. Я делаю это не для вас.
Я положила трубку.
***
Прошёл месяц. Катя не звонила. Опека не беспокоила.
Лиза принесла из школы новый рисунок. «Моя семья» — она, я и Пушок. Как и прежде.
Я повесила его на холодильник, рядом со старым.
Браслет так и лежит в моей тумбочке. Иногда я достаю его, верчу в пальцах. И думаю — правильно ли я поступила?
Лиза счастлива. Она не знает о Кате. Не думает о ней.
Но однажды она вырастет. Начнёт задавать вопросы. И тогда мне придётся рассказать.
Или не рассказать?
Подруга говорит — я молодец. Защитила ребёнка от травмы.
Сестра говорит — я эгоистка. Лишила дочь права знать правду.
Муж сестры вообще считает, что биомать не заслуживает ни одного шанса. Отказалась — значит, потеряла навсегда.
А психолог в интернете пишет, что усыновлённым детям важно знать свои корни. Что тайна разрушительна.
Кто из них прав — мне неясно.
Катя исправилась. Она чистая уже год. Работает. Плакала в кафе, когда говорила о Лизе.
Но она бросила её. В первый день жизни. Написала отказ и ушла.
Заслуживает ли она второго шанса?
А Лиза? Имеет ли она право знать о женщине, которая её родила? Или лучше жить в счастливом неведении?
На холодильнике — рисунок. Три фигурки. Пока три.
Но браслет лежит в тумбочке. Ждёт.
И я до сих пор не понимаю — откладываю я правду или прячу её навсегда?
Перегнула я или правильно поступила? Как думаете?
Подписка = новая история каждый день прямо в вашей ленте.