Лариса заметила чужую обувь ещё в лифте. Дверь на площадке была приоткрыта — не широко, но достаточно, чтобы слышать голоса. Она остановилась, перехватила ручку сумки покрепче и несколько секунд просто стояла, вслушиваясь.
Это был четверг. Обычный, ничем не выдающийся четверг, который начался с утра с двух заказов и скучной презентации для клиента. Лариса работала дизайнером интерьеров — устроила себе удалённый график, когда могла, а остальное время мотала по объектам в разных концах города. Сегодня день выдался особенно длинным: с девяти утра до половины седьмого вечера она не присела ни разу, если не считать машины.
Она открыла дверь и зашла в коридор.
У входа стояли четыре пары обуви. Не просто обуви — сапоги Галины Степановны она узнала мгновенно, те самые, с меховой подкладкой, которые свекровь носила из года в год и не меняла, судя по всему, уже лет десять. Рядом — массивные ботинки Виктора, его же видно было по размеру. Изящные туфли Нины. И последняя пара — маленькие полуботтоны Ольги.
Все. Четверо.
Из гостиной доносился смех — громкий, раскатистый смех Галины Степановны, который она издавала, когда рассказывала историю про то, как Виктор в детстве провалился в лужу. Эту историю Лариса слышала, наверное, раз двадцать. Но сегодня она прозвучала иначе. Как фон к чему-то, о чём ей никто не подумал предупредить.
Лариса повесила куртку на крючок — свой крючок, единственный свободный, потому что остальные были заняты чужими вещами — и прошла в гостиную.
Галина Степановна сидела в кресле, которое Лариса купила на распродаже полтора года назад. Она его тщательно выбирала — тот самый цвет, тот самый материал. Кресло было её любимым местом вечером, когда она могла наконец расслабиться после дня.
Сейчас в нём сидела свекровь, и на коленях у неё лежала подушка — тоже из кресла.
Виктор развалился на диване, закинув руки за голову. Рядом с ним Ольга листала что-то в телефоне. Нина стояла у окна с чашкой чая в руках — чужим чаем, из Ларисиной кружки, той самой, синей, с трещиной на ручке, которая была куплена ещё до свадьбы.
Сергей стоял у двери на кухню. Руки скрещены на груди, плечи чуть втянуты. Он выглядел так, будто уже минут двадцать думал, как объяснить то, что происходит, и так ничего и не придумал.
— О! Лариса! — Галина Степановна всплеснула руками. — Наконец-то! Мы тут уже давно тебя ждём.
Словно она была не гостью, а хозяйкой дома, а Лариса — той, кто пришла без вещей.
— Привет, — коротко сказала Лариса. Она не стала снимать уличные туфли. Просто встала в проёме, опустив сумку на пол.
— Серёж, ну что ты? Скажи ей! — толкнула его Нина — золовка, обычно тихая, но сегодня явно под влиянием матери, потому что голос у неё был тот же, каким Галина Степановна разговаривала с Сергеем в детстве — требовательный, не допускающий возражений.
Сергей отвёл взгляд в сторону — куда-то к плинту у стены — и произнёс:
— Лар, тут такое дело. Мама приехала... ну, с семьёй. Просто так. Навестить.
— Просто так, — повторила Лариса. Не как вопрос. Как констатация факта, который она пока примеряла к себе.
— Ну да. Нина выезжала на смену, а Вик как раз был в городе, рейс перенесли. Вот мама и собрала всех. Как обычно.
«Как обычно». Эти два слова развернулись в памяти Ларисы, как длинная лента. Она вспомнила, как два года назад Галина Степановна пришла без предупреждения в воскресенье утром, когда Лариса полночи доделывала макет для рабочего проекта. Как тогда же накрыла стол, потому что свекровь сказала: «Есть же всё, просто подай нормально». Как отдала отложенную на неделю покупку — набор профессиональных маркеров — и вместо этого купила то, что попросила Галина Степановна для «внезапного дня семьи».
Как промолчала. Как улыбнулась. Как потом целую ночь лежала и не могла уснуть, глядя в потолок.
— Сколько вы тут уже сидите? — спросила Лариса.
— Часа полтора, — ответил Виктор, не меняя позы. — Ты бы быстрее приехала, было бы веселей.
Веселей. Веселей для кого.
Галина Степановна между тем сдвинулась в кресле и посмотрела на Ларису тем особым взглядом — мягким, но с заострённым краем в глубине, — каким смотрят на человека, от кого ожидают чего-то само собой разумеющегося.
— Ларис, ну мы же так долго не видились! — начала она. — Я просто подумала, раз Вик свободен, Нина на выходных... почему бы не собраться всем? По-семейному.
— Понятно, — сказала Лариса.
Она не кивнула. Не улыбнулась. Просто произнесла одно слово — и повисла тишина, которую никто не торопился заполнять.
Виктор шевельнул бровями. Ольга подняла взгляд от телефона. Нина развернула кружку в руках — медленно, с тем движением, когда человек не знает, куда деть руки.
Сергей снова попытался:
— Лар, они же приехали...
— Да, я вижу, — она проследила взглядом за ним — спокойно, без торопливости. Потом перевела глаза на Галину Степановну.
Несколько секунд в комнате была тишина — тихая, плотная, как тот момент перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и неподвижным.
Виктор был первым, кто нарушил её.
— Ну ладно, ладно, — сказал он, потянувшись и поправив футболку. — Тем более раз мы все тут, давно не сидели за одним столом. К вечеру-то уже и есть хочется, правда?
Он произнёс это небрежно, как само собой разумеющееся, бросив быстрый взгляд на свекровь — то ли за поддержкой, то ли проверяя, правильно ли прочитал ситуацию. Ольга, сидевшая рядом, подхватила:
— Да, мы же целый день были на ногах...
Фраза была брошена в пространство — не к Ларисе, не к Сергею, просто в воздух. Но подразумевалось одно: ужин должен появиться, а кто его готовит — вопрос, который они даже не считали нужным задавать.
Лариса стояла молча ещё несколько секунд. Она смотрела на них всех одновременно — на Галину Степановну в её кресле, на Виктора, развалившегося на диване, на Ольгу, которая уже снова уткнулась в телефон, как будто всё решено, на Нину с её чужой кружкой.
И вдруг она подумала: «Сколько раз я так и стояла? Сколько раз видела это и просто шла на кухню?»
Ответ она знала. Много раз. Слишком много.
Лариса выпрямилась — плечи назад, подбородок чуть приподнял — и заговорила ровно, негромко, так, как говорит человек, который принял решение и больше не собирается его менять:
— Я вас не звала.
Слова упали в тишину без эха. Просто — упали.
— И кормить вас я не обязана, — добавила она тем же тоном. Без злости. Без вызова. Просто как факт, который, видимо, кому-то забыли объяснить раньше.
Виктор убрал руки из-за головы. Ольга подняла голову — на этот раз всерьёз. Нина слегка опустила кружку и посмотрела на Ларису с тем выражением, когда слышишь слова, к которым не был готов.
Галина Степановна не шевельнулась. Но что-то в её взгляде изменилось — зрачки расширились на долю секунды, как у кошки, которая внезапно оценивает расстояние.
Тишина длилась секунд пять. Может, шесть.
Потом Лариса добавила — и голос её был таким же спокойным, как будто она просто уточнял расписание:
— А вы что привезли с собой из еды?
Виктор открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать.
Галина Степановна медленно выпрямилась в кресле. Подушка соскользнула с колен на пол — она этого даже не заметила.
— Лариса, ну что ты так... — начала она. — Мы же... Ну, привыкли просто зайти. Раньше же всё нормально было.
— Раньше было иначе, — сказала Лариса. — Сейчас я говорю тебе, как есть.
Она повернула голову к Сергею. Он стоял на том же месте — руки больше не были скрещены, он просто держал их вдоль тела, как будто забыл, что с ними делать.
— Серёж, — произнесла она. — Почему ты не позвонил мне?
Сергей нахмурился. Не тем видом хмурящегося человека, который думает — а тем, когда понимаешь, что тебя загнали в угол, и выхода оттуда нет.
— Я... хотел позвонить. Просто они приехали раньше, и...
— И что?
— И было неловко тебе звонить, пока они тут сидят.
— То есть тебе было неловко из-за них, а не из-за меня.
Он ничего не ответил. Но ответ был очевиден.
Лариса поняла — не тогда, не в эту секунду, а гораздо раньше, когда впервые увидела сообщение в группе семьи Сергея, куда её добавили без спроса. В той группе они обсуждали «свободные выходные Ларисы и Сергея» — как будто это был общий ресурс, который можно распределить. Там Галина Степановна писала: «Ребята, в субботу хорошо бы собраться у них, Лариса не против, она добрая девочка». И Виктор отвечал: «О, отлично, подъедем». И Нина: «А я как раз хотела зайти». И ни один из них не подумал уточнить у самой Ларисы.
Она не стала тогда устраивать скандал. Просто отметила. Как отмечают странный симптом, который пока не болит, но уже настораживает.
Но потом было ещё одно.
Неделю назад Лариса нашла в общем банковском приложении — том самом, где они с Сергеем вели совместный счёт — запись о снятии суммы. Приличной суммы. Она спросила Сергея. Он сказал: «Виктору помог, ему на ремонт машины не хватало». Лариса посмотрела ему в глаза и спросила: «А ты мне почему не сказал?» Сергей пожал плечами — коротко, небрежно, как будто речь шла о пакете молока.
«Это же семья, Лар. Он же вернёт».
«Семья». Слово, которое в этом доме использовалось как отмычка ко всему.
Но дело было не только в деньгах. Лариса вспомнила, как ещё в прошлом году Галина Степановна, приехавшая на «пару часов», осталась на три дня — просто объявила, что ноги болят, ей тяжело дома одной. Сергей пожал плечами: «Мам, ну конечно, оставайся». И не посмотрел на Ларису. А Лариса в тот момент сидела с ноутбуком, на котором была открыта презентация для клиента с дедлайном через сутки. Она нашла способ доделать всё ночью, пока все спали. Никто не спросил, как она себя чувствует. Никто не поинтересовался, что она отложила ради этого.
А потом был случай с дачей. Виктор попросил у Сергея ключи — «на день, просто вещи забрать». Они с Ольгой остались там на неделю. Лариса узнала об этом из соцсетей Ольги — та выложила фотографии их дачи с подписью «уютный уикенд». Сергей, когда Лариса показала ему фото, только хмыкнул: «Ну они же родственники. Что такого?»
Она промолчала и тогда.
Но каждый раз, когда она молчала, внутри что-то становилось чуть плотнее — как слой за слоем укладывается седимент на дне озера. Снаружи вода выглядела прозрачной. А внизу копилось.
Лариса не была злой женщиной. Она была терпеливой. Но терпение и безразличие — разные вещи, и она начала понимать это примерно тогда, когда стала замечать, что даже собственные вечера она ничего не ставит себе в приоритет. Когда все уходят — она наконец может просто сесть и побыть тихой. И это ощущение было таким резким, таким странным — просто побыть одной в собственном доме — что однажды она поняла: что-то пошло не так давно. И не кто-то один виноват — а просто никто не остановил процесс, когда ещё можно было.
Лариса тогда ничего больше не сказала. Просто взяла телефон и отменила доступ Сергея к совместному счёту через приложение. Без объяснений. Без крика. Просто заблокировала. Она прикинула: через сколько-то дней он это обнаружит. Она была готова к разговору. Но пока он не случился.
А сегодня случилось другое.
— Сергей, — повторила она тихо. — Позвони им завтра. Если они хотят приехать, пусть звонят мне. Не тебе. Мне.
Сергей кивнул. Быстро, почти рефлекторно — как кивают, когда понимают, что любой другой ответ окажется даже хуже.
Галина Степановна развернула всё тело в кресле. Она была женщиной, умеющей держать разговор в своих руках, и сейчас она попыталась перехватить инициативу:
— Лариса, миночка, ну ты же не серьёзно. Мы же семь лет знакомы. Разве можно так с семьёй...
— Можно, — сказала Лариса. — И нужно.
Она не перебивала. Она не повышала голос. Она просто говорила — и каждое её слово было как предложение, которое не требует согласия.
Нина попыталась разрядить обстановку. Она коротко засмеялась — коротким, нервным смешком — и сказала:
— Ну ладно, ладно, давайте не будем из этого...
— Нет, — сказала Лариса, и Нина замолчала на полуслове.
Виктор посмотрел на жену. Ольга пожала плечами — едва заметно, быстро. Мол, это не наше дело.
Потом Виктор тоже встал. Он был высоким, широкоплечим человеком, и когда стоял — занимал место. Но сейчас это было не давление, а скорее попытка найти себе хоть какую-то позицию в ситуации, которая ему уже была ясна.
— Ладно, — сказал он, почти по-деловому. — Мам, может, нам и правда пора.
Галина Степановна посмотрела на него — долго, тем взглядом, которым матери смотрят на детей, когда те переходят не на её сторону. Потом медленно поднялась из кресла.
— Ну что ж, — произнесла она. Голос её был ровным, но в нём слышалась нота, которая бывает, когда человек запоминает момент. Не для того, чтобы простить — а для того, чтобы потом.
Она прошла мимо Ларисы к коридору, подняв сумку. За ней потянулись Виктор и Ольга. Нина задержалась на секунду — нерешительно посмотрела то на Ларису, то на дверь — потом тоже ушла, поставив синюю кружку на тумбочку у двери.
Щелчок замка. Тишина.
Сергей стоял на том же месте. Он не двигался.
— Они уехали, — сказал он, не сразу. Произнёс это тихо, немного хрипло — как произносят очевидное, чтобы как-то заполнить пространство.
— Да, — ответила Лариса.
Она подошла к тумбочке и взяла кружку. Посмотрела на неё — на трещину на ручке, на те маленькие вмятины на краю, которые появились от зубов, когда она пила горячее слишком быстро.
— Серёж, — сказала она, не поворачиваясь. — Ты помнишь, почему мы купили эту кружку?
Он не ответил сразу.
— Ну... Это было... Ещё до свадьбы, кажется?
— До свадьбы, — кивнула она. — Я нашла её в магазине. Там их было штук сорок, все одинаковые, но эта была с трещиной. И я её купила, потому что думала: вот видишь, даже вещи бывают несовершенные, и это нормально.
Она повернулась к нему.
— А сейчас я думаю иначе.
Сергей наконец-то посмотрел ей в глаза — прямо, без того уклончивого взгляда, к которому она привыкла за последние месяцы.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он.
— Я скоро объясню, — ответила Лариса. — А пока просто поешь. В холодильнике есть всё для себя. Я купила сегодня утром.
Она забрала сумку, повесила кружку обратно на крючок, который тоже был её — единственный свободный — и пошла в спальню. Закрыла дверь. Не хлопнула. Просто закрыла.
Сергей остался один в гостиной. Кресло, в котором сидела его мать, было чуть отодвинуто. Подушка лежала на полу. Стол, за которым они сидели, был чист — они даже не успели ничего развести, просто разговаривали.
Он подошёл и поднял подушку. Положил её обратно. Потом нагнулся и поправил кресло на место.
Стоял над ним секунд десять. Потом пошёл на кухню. Открыл холодильник — там было всё аккуратно расставлено, как Лариса и говорила. Готовые полуфабрикаты, овощи, всё для быстрого ужина на троих — на двоих, точнее, потому что Лариса, похоже, не собиралась выходить из спальни.
Он достал контейнер с курицей и начал разогревать на плите.
Сергей не был плохим человеком. Он просто был человеком, который всегда думал о том, чтобы всем вокруг было хорошо — и при этом как-то не замечал, что при этом одному конкретному человеку становится всё тяжелее. Его мать была такой же: она любила своих детей искренне, но любовь её была устроена так, что все должны были крутиться вокруг неё, как планеты вокруг солнца. И Сергей так привык к этому устройству, что даже не замечал, что Лариса — не планета. Она — живой человек с границами, которые его семья планомерно стирала. А он позволял.
Курица закипела. Он убавил огонь и наливал себе воды в стакан, когда из спальни послышалось тихое шуршание. Потом дверь приоткрылась.
Лариса вышла — босиком, в домашних штанах и свитере — и остановилась в проёме между спальней и кухней. Она не была расстроена. Просто смотрела на него — как смотрят на человека, о котором думают уже не первый час, и думают серьёзно.
— Есть будешь? — спросил он.
— Да, — сказала она. — Сядем вместе?
Они сели. Без лишних слов, без лишнего напряжения — просто двое людей за столом. Ели молча, и в этой тишине было больше разговора, чем за весь тот вечер.
Когда тарелки опустели, Сергей отодвинул свою и посмотрел на Ларису. Она как раз тянулась к стакану с водой.
— Лар, — начал он. — Про счёт...
— Завтра, — сказала она просто.
Он кивнул. Не стал настаивать.
Они доели, убрали со стола, и Сергей вытащил из шкафа полотенце — влажное, свежее, пахнущее стиркой — и повесил его на крючок в ванной. Лариса наблюдала за ним из кухни — просто смотрела, как он двигается по их общему дому, как передвигает стул, как открывает холодильник. И впервые подумала: может, он тоже только сейчас начинает понимать, как всё выглядит с её стороны.
***
На следующее утро Лариса проснулась раньше обычного. Сергей спал рядом, повернувшись к стене. Она не стала его будить.
Она вышла в кухню, включила кофемашину и пока та гудела, достала телефон. Открыла ту самую группу семьи Сергея — ту, куда её добавили без спроса.
Она вышла из неё. Просто нажала «покинуть группу». Без объяснений.
Потом села за стол, пока кофе был горячим, и подумала о том, как устроены эти вещи: когда ты молчишь долго, люди начинают думать, что твоё молчание — это согласие. А потом удивляются, когда ты наконец говоришь. Не кричишь, не рыдаешь — просто говоришь. И оказывается, что это работает даже эффективнее.
Тот разговор с Сергеем о счёте ещё не состоялся. Она его не боялась. Она просто знала, что он будет. И к нему она была готова.
А пока кофе был горячим, она взяла блокнот — тот самый, в который записывала свои проекты — и на чистую страницу написала три коротких слова:
«Мой дом».
Потом отпила глоток. Кофе был именно таким, каким она его любила. Никто не просил сделать послабже. Никто не заставлял.