Утром 24 октября 1974 года в кабинет министра культуры вошли двое незнакомых мужчин. Фурцева оторвала голову от бумаг и не успела ничего сказать. Один из них уже срезал провод правительственного телефона.
Кремлёвская «вертушка» молчала, а Екатерина Алексеевна всё поняла без слов.
Четырнадцать лет во власти научили её читать такие знаки...
«Екатерина Третья»
Путь от ткацкого станка до Кремля занял у неё тридцать лет. Мать, неграмотная ткачиха из Вышнего Волочка, воспитывала дочь одна. Отец погиб ещё в Первую мировую.
Катя закончила семилетку, в пятнадцать встала к станку на ту же фабрику, что и мать. Оттуда её заметили и отправили по комсомольской линии.
Бойкую, спортивную девушку двигали всё выше, из Феодосии в Саратов, оттуда в Москву.
В сорок втором Екатерина Алексеевна родила дочь Светлану, а вот муж-лётчик ушёл к другой. Вернувшись в сорок пятом в Москву, она совершила невероятный для советской женщины карьерный взлёт, достигнув самой вершины власти.
В 1957 году Фурцева вошла в состав Президиума ЦК КПСС, став единственной дамой в окружении двух десятков мужчин. В партийных коридорах её звали «Екатериной Третьей», а за глаза, презрительно, «ткачихой».
Она знала об этом и доказывала, что место занимает по праву.
Хозяйка Москвы курировала строительство «хрущёвок» и стадиона «Лужники». При ней прошёл Фестиваль молодёжи 1957 года.
Хрущёв ценил её преданность и работоспособность.
Но в шестидесятом всё посыпалось. Фурцеву сместили из Президиума, отправили руководить культурой. Для неё это было унижением, ссылкой.
На XXII съезде в октябре шестьдесят первого её не избрали даже кандидатом в Президиум. Она ушла с заседания, не дождавшись конца, приехала домой и в отчаянии попыталась свести счёты с жизнью.
Врачи успели. Хрущёв потом отчитал её перед всем Президиумом, как школьницу.
Министр с характером
Четырнадцать лет она просидела в кресле министра культуры. И за эти годы успела многое.
Именно Фурцева привезла в Москву «Мону Лизу».
Выставка проходила весной 1974-го, за полгода до её ухода. Очереди в Пушкинский музей растягивались на километры. По её инициативе в СССР гастролировал театр «Ла Скала», прошли выставки французских импрессионистов и Марка Шагала. Она спасла от закрытия «Современник» и учредила Театр на Таганке.
Олег Ефремов из «Современника» был её любимцем. Ходили слухи, что на одном из банкетов, будучи навеселе, она игриво приподняла подол платья:
- Олег, согласитесь, мои ноги безупречны?
Ефремов, как говорят, за словом в карман не полез.
В эпоху Фурцевой культурный обмен приносил стране реальную валюту. Артисты возвращались с гастролей не только с цветами.
В своих мемуарах Галина Вишневская позже признавалась, что отдала министру весь гонорар за сорок дней парижских гастролей в сумме четырёхсот долларов.
Рассказывали, что после зарубежных поездок доверенный человек обходил труппу, собирая дань «для Кати». Отказ мог стоить артисту выездной визы.
Впрочем, карать она тоже умела. Ростропович оказался в опале и без концертов за поддержку Солженицына, а советский зритель так и не увидел живых выступлений «Битлз» и «Роллинг Стоунз».
На предложения выпить вина она нередко отвечала в своей манере:
«Мне, как мужикам, водки».
В мужском мире приходилось играть по мужским правилам.
Дача раздора
Весной семьдесят четвёртого Фурцева взялась строить дачу. Стройматериалы купила по льготным ценам через Большой театр, паркет, говорили, тоже был оттуда.
Сигнал о строительстве дачи лег на стол генсека. Разбирательство поручили партийному контролю.
Вопрос был один:
на какие средства министр ведет такую стройку?
Источник вычислили быстро, и это было содержимое той заветной шкатулки, пополняемой благодарными артистами.
Фурцеву вызвали для объяснений. Отпираться она не стала, дачу передала государству, а двадцать пять тысяч рублей внесла на сберкнижку, завещав их дочери. Но это не спасло её от решения сверху, её уже готовили отправить на пенсию.
Узнав о грядущей отставке, она бросила подруге пророческую фразу:
- Что бы ни случилось, я умру министром.
Чёрный день
Двадцать четвёртого октября стало "черным днем"...
Утром срезали «вертушку», днём Брежнев объявил об отставке, а комендант государственной дачи потребовал вернуть ключи в течение суток.
Вечером в Малом театре отмечали праздник. Фурцева сидела за столом рядом с председателем Гостелерадио Лапиным. Что он ей сказал, никто не знает, но после этих слов она побледнела и больше не притронулась к бокалу.
Потом была ссора с мужем. Николай Фирюбин, красавец-дипломат, к тому времени уже почти открыто встречался с другой женщиной. Клеопатра Гоголева, молодая вдова секретаря Московского обкома, жила на соседней даче, и все всё знали.
С банкета Фурцева уехала одна. Заглянула к дочери Светлане. Та была счастлива, ей было не до матери.
Вернувшись домой, Екатерина Алексеевна позвонила подруге Людмиле Зыкиной.
- Людушка, не приехать ли мне к вам?
Зыкина спросила, где Николай Павлович.
- Ещё на банкете. Нет, нет, я сейчас ложусь спать.
Это был последний разговор.
Муж вернулся поздно ночью. Откуда именно, можно догадаться. Екатерину Алексеевну он нашёл уже без сознания, спасти её не удалось.
Официальное заключение подписал академик Чазов, с диагнозом «острая сердечная недостаточность», но много лет спустя экс-глава КГБ Крючков скажет журналистам, что уход министра был добровольным.
Похоронили Фурцеву на Новодевичьем кладбище. Людмила Зыкина пела у гроба старинную песню-плач:
«Ох, не по реченьке лебёдушка всё плывёт…»
На проводах её первый муж, летчик Петр Битков, признался дочери, что Екатерина оставалась его единственной любовью. Он ушел из жизни вскоре после нее.
Николай Фирюбин же скорбел недолго. Не минуло и сорока дней, как он оформил брак с той самой соседкой по даче, Клеопатрой Гоголевой.
Злополучный загородный дом отошел государству, сохранив в своих стенах знаменитый паркет из Большого театра.