Деревня Уваровка тихо старела, как и ее жители. Но дом Клима и Анны жил полной жизнью, с грохотом мужских сапог по утрам, запахом жареной картошки и вечно мокрыми после стирки рабочими штанами на веревке во дворе.
Сыновья Петр и Степан, уже вовсю хозяйствовали: Петр с отцом чинил технику, Степан с матерью управлялся с огородом и скотиной. Все было по справедливости, по труду.
Когда Клим женился, сразу же решил раз и навсегда:
- Своих детей не буду воспитывать, как старший брат Матвей своего Мишку. Он у них единственный и они с женой с первых дней поклоняются ему. Балуют, трясутся над ним, поэтому и из деревни Матвей уехал в город.
Хоть и была возможность у Клима уехать в город, но решил остаться здесь, в родной деревне. А Матвей с семьей приезжает иногда в гости к брату, и ведет себя так, словно не в деревне вырос.
Мишке своему все время повторяют:
- Каждый раз, как сходишь во двор, вымой руки с мылом. Вилы и лопаты не трогай, поранишься.
Клима злили эти наставления брата. В деревне мальчишки целый день возятся на улице, возле техники копаются, велосипеды свои ремонтируют. Тут не получится каждые пять минут мыть руки.
- Я своих детей начал приучать к труду, как только они чуть подросли, - говорил Клим своему старшему брату. - Они малыми со мной выходили во двор, своими руками носили сено животным, правда жена ворчала, чтобы я за ними следил хорошо. Но ребята мои с удовольствием делали все, что я им говорил.
Зато сын Матвея в сарай даже не заходил, морщил нос:
- Фууу, пахнет навозом…
Клим сразу понял, что из Мишки не получится ничего путного, лентяй.
- Не вмешивайся, Клим, - просила жена, - не говори ничего брату, это их сын и пусть воспитывают по-своему. Они сами знают, что делают.
Когда у Клима родился второй сын, брат ему сказал:
- Зачем тебе второй ребенок, одного хоть поставь на ноги. На второго денег надо много…
- Ничего, вырастут оба, дети – это счастье, - говорил Клим довольный.
Сыновья выросли, каждый отслужил армию, Оба красавцы, здоровые, настоящие мужики.
А в городе, в трехкомнатной квартире на третьем этаже, Матвей смотрел в окно на безликие многоэтажки и чувствовал, как что-то тяжелое и невысказанное оседает на сердце каменным грузом. Рядом, уткнувшись в телефон, сидел Михаил, их с Людмилой двадцатисемилетний сын, Мишенька.
- Пап, ну когда уже новую машину купишь, эта старая... У Васьки вот уже кроссовер, - не глядя на отца, бросил Михаил.
Матвей молчал. В памяти всплывала картинка: они с братом, мальчишками, бегут босиком к речке. Клим, младший, но более упрямый, тащит на себе два ведра воды для бабушки, отказываясь от помощи.
- Я сам, я мужчина!
А сам Матвей, старший, уже тогда чувствовал странную жалость к брату:
- Ведь вот трудится, как работяга уже с детства, и зачем ему это надо…
Эта жалость, превратившаяся в опеку над своим сыном, стала его главным жизненным принципом. И своего сына он вырастил в стерильном коконе этой жалости. Тряслись с женой над ним…
Он оглядел квартиру уютную, нарядную, купленную ценой продажи родового дома в деревне. Все для Мишеньки. Вспомнил, как упросил брата уступить ему дом родительский и продать. Клим уже построил свой дом.
- Клим, ты живешь уже в своем доме, откажись от родительского дома, я его продам. Мне деньги нужны. В городе жить трудней, не то, что в деревне. В деревне не нужно много денег, как в городе. В школе деньги собирают, на кружки надо. Сына хотим отдать в хоккей играть, а он дорогой.
Клим конечно разозлился тогда.
- Какая разница, город или деревня, деньги везде нужны, - ответил он старшему брату, но от половины дома отказался.
Понимал, брат может обидеться, останутся еще врагами на всю жизнь, как его друг Генка, не поделили с братом дом родителей, теперь враги. Тем более сам отстроил себе дом, живи, да радуйся.
Старший брат конечно оценил этот жест младшего, да и знал он, что Клим всегда рос добрым и покладистым.
А у их Мишеньки - лучшая школа, репетиторы, институт, куда поступил за немалые деньги. А сын этого не ценил, думал если заплатили родители, то можно и не учиться, все равно диплом дадут. На учебу толком не ходил, к экзаменам и зачетам не готовился. Его мать постоянно ездила в институт, договаривалась с преподавателями. Но все-таки не закончил учебу Мишенька, просто не захотел учиться.
А у Матвея работа с утра до ночи на износ, вечные кредиты. Итог - взрослый сын, для которого родители были лишь обслуживающим персоналом, источником благ.
Матвей взглянул на сына:
- В деревню поедешь на выходные? - спросил отец, уже зная ответ.
- В эту глушь? Там же скучища. Да и интернет там ужасный, - фыркнул Михаил и вышел из комнаты, даже не спросив, как у отца дела на работе.
Людмила, жена, вошла на кухню с виноватым видом.
- Матвей, он же просто ребенок еще. Не привык к трудностям.
- Ему двадцать семь, Люда. В его годы Клим уже семью кормил, и дом построил, - тихо сказал Матвей, впервые за много лет позволив себе сравнение вслух.
Поездка в Уваровку на праздник села стала для Матвея откровением и приговором. Он приехал один. Двор брата гудел, как улей. Петр, высокий и широкоплечий, ловко орудовал сварочным аппаратом, чиня бортовой прицеп. Искры разлетались синим фейерверком. Степан, помладше, но такой же крепкий, устанавливал новые ворота с соседом Митькой. Они делали это слаженно, молча, понимая друг друга с полуслова.
Клим, седоватый и морщинистый, но с прямым, как у молодого, взглядом, лишь кивал, давая указания, но руки сами тянулись помочь, мужское братство, где нет начальников и подчиненных, а есть общее дело.
Анна вынесла графин с квасом, поставила на стол. Без лишних слов Степан вытер лоб, налил стакан и первым предложил отцу.
- Спасибо, мам за квас.
Сказал просто. Естественно. Как и должно быть в дружных семьях. Матвей сидел на лавочке, чувствуя себя чужим, лишним. Ему было стыдно. Стыдно за свой успех, квартиру, машину, должность, которые теперь казались картонными декорациями. Стыдно за сына, который в это самое время, требовал у матери деньги на новый гаджет. И страшная, разъедающая зависть к брату. Не к дому или здоровью, а к этому тихому достоинству, к уважению в глазах сыновей, к прочности, которую не купишь ни за какие деньги.
Вечером, когда суета утихла, братья остались на крыльце.
- Как твой Миша? - спросил Клим, раскуривая самокрутку.
Матвей только махнул рукой. Говорить было нечего. Все и так ясно.
- Мы с Людмилой… Мы, может, неправильно… Все для него… А вышло…
- Для себя вы старались, Матвей, - тихо, но твердо сказал Клим. - Чтоб своим родительским долгом отчитаться. Чтоб совесть была чиста: «Мы всё дали». А дали-то что? Умение требовать… Труд-то ты от него оградил, а значит, и радость от сделанного своими руками. И уважение к тем, кто трудится.
Матвей слушал, и каждое слово падало, как молот, по наковальне его вины.
- Что же мне теперь делать? - вырвалось у него, крик отчаяния человека, осознавшего, что он шел не туда двадцать с лишним лет.
Клим долго смотрел в темнеющее поле, на первые огни вдали.
- Не знаю, брат. Поздно переделывать. Дерево, пока молодое, гнется. Выросло - ломается. Но пробовать надо. Может, не сына, так хоть себя начать переделывать.
Он встал, положил руку на плечо брату.
- Останешься ночевать? Место есть.
Матвей остался. Ночью он лежал в комнате под тяжелым стеганым одеялом и слушал скрип половиц, мычание коровы в хлеву и мерный храп племянников за стенкой. Здесь пахло деревом, хлебом и трудом. Здесь был покой.
Утром, перед отъездом, он подошел к Петру и Степану, которые уже начинали новый день.
- Ребята, - голос его дрогнул. - Если… если вашему двоюродному брату понадобится помощь… настоящая, мужская… вы не откажете?
Братья переглянулись. Петр кивнул, коротко и ясно:
- Не откажем, дядя Матвей. Семья всё-таки. Только пусть сам приедет. И в рабочих ботинках.
По дороге в город Матвей не включал радио. Он думал, первое, что он сделает, вернувшись, снимет со стены в гостиной картинки сына и повесит старую фотографию. Ту, где они с Климом, мальчишками, стоят с удочками у реки. Где на обоих лицах простые, настоящие улыбки.
И он скажет сыну три простых, но самых трудных в его жизни слова:
- Прости меня, я неправильно тебя воспитывал.
А потом предложит ему поехать в деревню. Не на выходные, а на неделю. Не как гостю, а как работнику. Скажет:
- Попробуем. Вдруг наша почва еще не совсем окаменела.
Дорога была длинная. Но впервые за много лет Матвей ехал не в сторону бегства от чего-то, а навстречу. Страшно, неясно, но навстречу, правда очень сомневаясь, что получится у него… И это уже было начало.
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем!
- Можно почитать и подписаться на мой канал «Акварель жизни».