Воскресенье начиналось не с кофе, а с глухого, но настойчивого раздражения,
которое, как зубная боль, пульсировало где-то в районе солнечного
сплетения. Марина Сергеевна, женщина пятидесяти четырех лет, обладающая
фигурой, которую принято называть «статной», и характером, закаленным в
очередях паспортного стола, стояла у окна. За окном хмурился типичный
ноябрьский пейзаж спального района: серое небо, серой асфальт и детская
площадка, раскрашенная в кислотные цвета, что на общем фоне выглядело
как истерика художника-авангардиста.
В квартире пахло чужими духами. Сладкими, тяжелыми, с нотками увядающей
розы и претензией на французский шик. Этот запах висел в коридоре уже
неделю, пропитав пальто Марины, шарф Кости и, казалось, даже обои. Это
был запах присутствия Инессы Львовны.
Свекровь гостила у них седьмой день. Официальная версия визита — «пройти полное обследование в областном центре, потому что у нас в поликлинике только зеленка и молитвы». Неофициальная, но очевидная для Марины причина — Инессе Львовне стало скучно в своей двушке, и она решила устроить гастроли.
На кухне звякнула ложка. Марина вздохнула, поправила домашний кардиган
(старый, уютный, с катышками, которые она всё собиралась срезать
специальной машинкой, да руки не доходили) и пошла в эпицентр событий.
За столом восседала Инесса Львовна. В шелковом халате с драконами (подарок
Кости на юбилей), с идеально уложенными фиолетовыми кудрями и лицом
мученицы, которой вместо амброзии подали остывшую овсянку. Костя, муж
Марины, сидел напротив, уткнувшись в телефон, и старательно изображал
предмет мебели.
— Доброе утро, — сказала Марина, включая чайник.
— Доброе? — Инесса Львовна подняла бровь, нарисованную карандашом так
высоко, что казалось, она удивляется круглосуточно. — Ну, кому как. Я
вот глаз не сомкнула. Матрас у вас, Мариночка, конечно… специфический.
Словно на стиральной доске спала. Каждая пружина передавала мне личный
привет.
— Матрасу пять лет, Инесса Львовна. Ортопедический, средней жесткости, —
спокойно парировала Марина, доставая чашку. — Мы на нем спали, пока в
спальню новый не купили. Никто не жаловался.
— Ну, в молодости и на сеновале мягко, — отмахнулась свекровь, отправляя в
рот ложку каши. — А в моем возрасте нужен комфорт. Костик, ты бы матери
нормальную кровать организовал, а? Или ждешь, пока меня радикулит
скрутит окончательно?
Костя вздрогнул, едва не уронив телефон в тарелку.
— Мам, ну какой радикулит? Ты вчера на пятый этаж пешком взлетела, когда лифт сломался. Я за тобой не поспевал.
— Это был шок! Адреналин! — возмутилась Инесса Львовна. — Организм
мобилизовался перед лицом опасности. А потом я лежала пластом. Кстати, о
птичках. Мариша, у нас сегодня по плану что? Магазины?
Марина замерла с банкой кофе в руках. Этого вопроса она боялась больше, чем налоговой проверки на работе.
— У нас по плану закупка продуктов на неделю, — осторожно сказала она. — В гипермаркет.
— Чудесно! — Инесса Львовна оживилась так, словно ей предложили путевку
на Мальдивы. — Мне как раз нужно кое-что посмотреть. Мелочи, знаешь ли.
Салфетки там, крем закончился… И вообще, развеяться надо. А то я в
четырех стенах заплесневею.
Марина встретилась взглядом с мужем. В глазах Константина читалась паническая мольба: «Потерпи, она же мама, она скоро уедет». Марина мысленно ответила ему взглядом, в котором читалось: «Если она еще раз попросит оплатить её капризы, ты будешь спать на коврике в прихожей».
Поездка в гипермаркет в воскресенье — это особый вид современного
паломничества. Семьи стекаются под огромные крыши торговых центров,
чтобы совершить ритуал обмена заработанных потом и кровью денег на
тележки, полные еды, которая исчезнет через три дня.
Марина вела машину. Костя сидел рядом, вцепившись в ручку двери, хотя скорость была черепашьей. Сзади, как королева-мать в лимузине, расположилась Инесса Львовна.
— А вот Ленка, соседка моя, говорила, что сейчас в моде семена чиа, — вещала она с заднего сиденья. — Говорит, кишечник чистят — просто песня.
И кожа сияет. Мариша, нам надо посмотреть чиа.
— Они стоят как чугунный мост, — буркнула Марина, глядя на стоп-сигналы впереди стоящей фуры. — И на вкус как песок.
— На здоровье нельзя экономить, — назидательно произнесла свекровь. — Вот
вы всё на машину копите, кредиты платите, а о сосудах кто подумает?
Инсульт не спросит, какой у тебя процент по ипотеке.
Марина скрипнула зубами. Финансовый вопрос был больной мозолью. Они с Костей тянули ипотеку за квартиру сына, который только-только женился, плюс
автокредит, плюс коммуналка, которая росла быстрее, чем бамбук в
тропиках. Каждая тысяча рублей была расписана. Таблица в Excel, которую
Марина вела по вечерам, не терпела импровизаций.
За последние шесть дней бюджет дал трещину. Инесса Львовна обладала
удивительным талантом: она не просила денег напрямую. Нет, это было бы
слишком грубо. Она создавала ситуации. «Ой, кошелек в другой сумке
остался!» — у кассы аптеки, где она набрала БАДов на три тысячи.
«Мариша, закажи такси, у меня приложение не грузится, интернет шалит», —
и поездка «Комфорт плюс» до подруги на другой конец города. «Костик,
дай наличку курьеру, у меня только крупные, разменять нечем», — когда
привезли какой-то чудо-массажер для шеи.
Костя платил. Марина платила. А «крупные купюры» Инессы Львовны так и
оставались неразменянными где-то в недрах её необъятной сумки.
Они въехали на парковку.
— Тележку берите большую, — скомандовала свекровь, выбираясь из машины и поправляя берет. — Чтобы два раза не бегать.
Гипермаркет встретил их гулом, смешанным запахом свежей выпечки и хлорки, и ярким светом, от которого сразу хотелось зажмуриться. Марина достала список. Четкий, лаконичный, выстраданный:
- Куриное филе (акция).
- Молоко, кефир.
- Яйца (2 десятка).
- Овощи (борщевой набор).
- Гречка, макароны.
- Стиральный порошок (большая пачка).
- Чай.
Всё. Никаких излишеств. Бюджет — семь тысяч рублей. Это предел, за которым
начиналась зона финансовой турбулентности до зарплаты.
Они двинулись по рядам. Инесса Львовна тут же взяла инициативу в свои руки, точнее, вцепилась в борт тележки.
— Фу, какая вялая капуста, — она брезгливо потыкала пальцем в кочан. — Как моя жизнь. Пойдем к тем полкам, там вроде импортная.
— Нам нужна обычная, на борщ, — Марина положила в тележку два крепких отечественных кочана. — Варится одинаково.
Свекровь поджала губы, но промолчала. Однако, стоило им свернуть в молочный отдел, началось.
— Костик, ты помнишь, как ты в детстве любил йогурты с персиком? — елейным голосом спросила она.
— Мам, мне пятьдесят лет. У меня изжога от сладкого, — попытался отбиться Константин.
— Глупости. Кальций нужен всем. — Инесса Львовна широким жестом сгребла с
полки восемь баночек дорогого десерта. — И мне парочку. Для
пищеварения.
Марина молча смотрела, как в тележку летит «лишняя» тысяча рублей. Ладно. Йогурты — это еще терпимо.
Но дальше они попали в отдел деликатесов. Это была территория, куда Марина
заходила только по большим праздникам, вроде Нового года или закрытия
ипотеки. Инесса Львовна же вошла туда как хозяйка медной горы.
— О! Хамон! — воскликнула она, останавливаясь у витрины с вяленым мясом. — Настоящий, смотрите! Я такой пробовала у племянницы на свадьбе.
Прозрачный, как слеза. Девушка! Взвесьте нам грамм триста.
— Инесса Львовна, — Марина почувствовала, как внутри закипает чайник, — хамон стоит три тысячи за килограмм. Мы не планировали…
— Мариша, ну что ты заладила: «не планировали, не планировали», —
перебила свекровь, не глядя на неё. — Жить надо здесь и сейчас! Сегодня
мы есть, завтра нас нет. Может, мне этого хамона хочется больше, чем
жить? Кушать-то хоцца вкусненького, а не пустую гречку жевать.
— У нас не пустая гречка, а с курицей, — процедила Марина.
— Курица — это антибиотики и вода, — авторитетно заявила свекровь,
принимая из рук продавщицы сверток с драгоценным мясом. — А это —
культура потребления. Костя, ну скажи ей!
Костя, который в этот момент с тоской рассматривал ценники на колбасу,
вздрогнул. Он был между молотом и наковальней. С одной стороны — жена с
калькулятором в глазах, с другой — мама с хамоном в сердце.
— Марин, ну пусть возьмет… Немножко же.
Марина промолчала. Она просто начала считать. Хамон — 900 рублей. Йогурты — 800 рублей. До этого были еще какие-то «полезные хлебцы» за 300,
упаковка минеральной воды в стекле (потому что пластик — это вредно) за
600. Список Марины был похоронен под грудой спонтанных желаний Инессы
Львовны.
Но настоящий взрыв произошел в отделе промтоваров.
Марина выбирала стиральный порошок, сравнивая цену за грамм, как учила жизнь. Инесса Львовна исчезла между рядами с полотенцами и посудой. Вернулась она через десять минут, сияя, как начищенный самовар, и прижимая к груди коробку.
— Смотрите, какая прелесть! — выдохнула она, водружая коробку поверх
картошки. — Электрическая мельница для специй. С подсветкой! Нажимаешь
кнопочку — вжжжж — и перчик сыплется, и светится всё.
Марина посмотрела на ценник. Четыре тысячи двести рублей.
— Инесса Львовна, — голос Марины стал тихим и опасным, как шелест сухих
листьев перед бурей. — Зачем вам мельница с подсветкой? Вы перец в
темноте сыплете?
— Ой, ну какой сарказм, — обиделась свекровь. — У меня руки болят крутить
обычную. Артрит, знаешь ли, не тетка. И вообще, это красиво. Эстетика
быта! Я хочу, чтобы у меня на кухне было красиво.
— Положите на место, — сказала Марина.
— Что? — Инесса Львовна не поверила своим ушам.
— Положите. На. Место. Мы это покупать не будем.
— Костя! — свекровь повернулась к сыну, ища защиты. — Твоя жена запрещает
мне купить необходимую вещь! Это уже ни в какие ворота. Я, между
прочим, мать. Я тебя вырастила, ночей не спала, когда у тебя зубки
резались…
Костя покраснел. Он ненавидел эти сцены. Ему хотелось провалиться сквозь землю, превратиться в молекулу, исчезнуть.
— Мам, ну правда, дорогая вещь… Может, на день рождения?
— До дня рождения я, может, не доживу! — трагически воскликнула Инесса
Львовна. — Вам для матери жалко? Да я вам квартиру завещаю! Гараж! А вы
мне мельницу пожалели…
Люди вокруг начали оборачиваться. Какая-то женщина с ребенком посмотрела на Марину с осуждением: мол, довела бабушку, изверг.
Марина глубоко вдохнула. Выдохнула.
— Хорошо, — сказала она неожиданно спокойно. — Берите.
Инесса Львовна победно улыбнулась и поправила коробку в тележке.
— Вот и умница. Давно бы так. Нервы только мотаешь себе и людям.
Они двинулись к кассам. Тележка была полна. Гора продуктов возвышалась над
бортами. Половина этой горы была инициативой Инессы Львовны: паста из
твердых сортов (Италия), соус песто, тот самый сыр с плесенью, конфеты в
красивой коробке («к чаю, не с пустыми же руками мне сидеть»), хамон,
мельница.
Очередь двигалась медленно. Впереди мужчина выкладывал на ленту три бутылки водки и пакет пельменей. «Счастливый человек, — подумала Марина. — У него всё понятно и просто».
Подошла их очередь. Марина начала методично выкладывать товары на ленту.
Сначала — «базу». Курица, овощи, молоко, яйца. Потом пошел «люкс».
Кассирша, женщина с усталым лицом и бейджиком «Светлана», пикала сканером.
— Пакет нужен?
— Нет, свои, — автоматически ответила Марина.
Цифры на табло бежали вверх. Пять тысяч… Восемь тысяч… Двенадцать… Пятнадцать триста.
— С вас пятнадцать тысяч триста сорок рублей, — равнодушно сказала Светлана.
Костя полез за кошельком, но потом вспомнил, что карта у него пуста, и вопросительно посмотрел на Марину.
Марина достала свою карту. Инесса Львовна уже деловито упаковывала мельницу в пакет.
— Подождите, — громко сказала Марина.
Рука кассирши, тянущаяся к терминалу, замерла.
— Разделите чек, пожалуйста, — твердо произнесла Марина.
— В смысле? — не поняла кассирша. — Вы уже всё пробили.
— Сделайте отмену и пробейте раздельно. Вот это, — Марина широким жестом
обвела курицу, картошку, молоко, хлеб и гречку, — оплачиваю я. А вот
это, — она указала на хамон, мельницу, дорогие конфеты, сыры, песто и
итальянские макароны, — оплачивает эта женщина.
В очереди повисла тишина. Даже сканер на соседней кассе, казалось, перестал пикать.
Инесса Львовна застыла с пакетом в руках. Её лицо начало медленно менять цвет с благородной бледности на пунцовый.
— Мариша, ты шутишь? — просипела она. — У меня же карта… ты знаешь… не работает. Чип.
— Инесса Львовна, — Марина говорила громко, чтобы слышали все: и Костя, и
кассирша, и осуждающая женщина с ребенком в очереди. — Ваша карта
прекрасно работает. Я видела, как вчера вы покупали лотерейный билет в
киоске и платили картой. А еще я видела у вас в кошельке наличные.
Пятитысячные купюры.
— Ты лазила в мой кошелек?! — взвизгнула свекровь.
— Нет, вы сами его открывали при мне, когда искали визитку окулиста.
— Костя! — Инесса Львовна развернулась к сыну всем корпусом. — Твоя жена
меня унижает! Публично! Она заставляет меня, пенсионерку, платить за еду
в вашем доме! Я гостья!
Костя стоял бледный. На лбу у него выступила испарина. Он смотрел на Марину, на мать, на очередь.
— Мам… — начал он хрипло. — Ну, правда… У нас бюджет. Мы не тянем. Пятнадцать тысяч — это перебор.
— Перебор?! — задохнулась Инесса Львовна. — Для родной матери? Я тебя в
девяностые на себе тащила! Я недоедала, чтобы у тебя были джинсы! А ты
мне куском хамона попрекаешь?
— Это не кусок хамона, это пятнадцать тысяч! — не выдержала Марина. — Это
половина платежа по ипотеке! Инесса Львовна, я вас уважаю, вы мать
моего мужа. Но спонсировать ваши капризы я больше не буду. Хотите
деликатесы — покупайте. Хотите мельницу за четыре тысячи — пожалуйста.
Но за свой счет. У вас пенсия и деньги за аренду гаража. Вы не
бедствуете. А мы — считаем каждую копейку.
— Девушка, ну вы будете платить или как? — подала голос кассирша. — Люди ждут.
Марина приложила карту.
— За курицу и овощи — снимайте.
Терминал пикнул.
— Четыре тысячи двести. Прошло. А остальное?
Все посмотрели на Инессу Львовну. Она стояла, прижимая к себе злополучную
мельницу, как ребенка. В её глазах стояли слезы. Настоящие, не
наигранные. Слезы обиды, крушения надежд и… жадности. Расставаться со
своими деньгами было физически больно.
— Не надо, — буркнула она. — Отменяйте всё.
— И мельницу? — уточнила кассирша.
— И мельницу! — рявкнула свекровь. — И хамон ваш подавитесь! Ничего не надо! Голодом морить решили мать — морите!
Она швырнула пакет на ленту и, гордо вскинув голову, пошла к выходу, расталкивая очередь.
— Галя! У нас отмена! — заорала кассирша на весь зал.
Костя и Марина собирали продукты в пакеты молча. Руки у Марины дрожали. Ей было стыдно, неприятно, гадко. Но где-то в глубине души, там, где жила
рациональная женщина 54 лет, поднималось чувство невероятного
облегчения. Нарыв вскрылся.
Обратная дорога прошла в гробовом молчании. Инесса Львовна демонстративно смотрела в окно, изредка всхлипывая и промокая глаза платочком. Костя следил за дорогой с таким напряжением, будто вел болид Формулы-1 по минному полю.
Дома свекровь сразу ушла в свою комнату и хлопнула дверью. Через минуту
оттуда донесся голос, полный трагизма — она звонила кому-то по телефону:
— Люся! Ты не представляешь! Меня выгнали! Почти выгнали! Отказали в еде! Да! Родной сын! А эта… змея подколодная…
Марина на кухне разбирала пакеты. Руки всё еще тряслись. Она достала курицу, молоко, гречку. Нормальная еда. Честная.
Костя зашел на кухню, сел на табуретку и закрыл лицо руками.
— Господи, как стыдно-то, — прошептал он.
— Стыдно, Костя, — согласилась Марина, ставя чайник. — Стыдно, что
взрослый мужик не может сказать маме «нет». Стыдно, что мы живем в долг,
а пытаемся изображать миллионеров, чтобы маме угодить.
— Она уедет завтра, — глухо сказал Костя. — Я слышал, она Люсе сказала, что ноги её здесь больше не будет.
— Ну и слава богу, — Марина достала из шкафчика валерьянку, накапала себе
тридцать капель. — Пусть едет. Мы будем плохими. Зато с деньгами и с
нервами.
— Ты думаешь, она простит?
Марина усмехнулась.
— Костя, она вернется ровно тогда, когда ей что-то понадобится. Или когда
ей станет скучно. Такие люди не обижаются навсегда. Они обижаются ровно
настолько, чтобы вызвать чувство вины и выдоить с тебя побольше в
следующий раз. Но в следующий раз, дорогой, у нас будет другой разговор.
В этот момент дверь кухни приоткрылась. На пороге стояла Инесса Львовна. Уже без пальто, но с лицом оскорбленной добродетели.
— Я собрала вещи, — сообщила она ледяным тоном. — Поезд через три часа.
Костя, отвезешь меня на вокзал. Такси я вызывать не буду, у меня денег
нет, как выяснилось благодаря твоей жене.
— Отвезу, мам, — кивнул Костя.
— И вот еще что, — свекровь подошла к столу, положила на него мятую
сторублевку. — Это за чай. Который я утром пила. А то вдруг вы мне счет
выставите.
Марина посмотрела на купюру. Потом на свекровь.
— Заберите, Инесса Львовна, — спокойно сказала она. — Чай у нас для гостей бесплатный. А вот совесть — она бесценна.
Свекровь фыркнула, забрала деньги (очень быстро, надо заметить) и удалилась.
Через три часа квартира опустела. Исчез запах тяжелых духов, исчезло
напряжение. Остался только запах жареной курицы — Марина готовила ужин.
Костя вернулся с вокзала через час. Усталый, помятый.
— Посадил, — сказал он, снимая куртку. — Всю дорогу молчала. А на перроне
сказала: «Передай Марине, что мельницу я всё-таки куплю. Сама. Назло
ей».
Марина рассмеялась. Искренне, громко.
— Вот видишь! Значит, есть у неё деньги. И цель в жизни появилась. Это же
прекрасно, Костя! Мы подарили маме смысл жизни — делать нам назло. Это
продлевает годы лучше любых семян чиа.
Они сели ужинать. Обычная жареная курица с картошкой. Без хамона, без
песто, без мельницы с подсветкой. Но это был самый вкусный ужин за
последнюю неделю. Потому что он был свой. И оплачен он был не только
деньгами, но и отвоеванным правом на собственные границы.
— А матрас мы все-таки поменяем, — вдруг сказал Костя, жуя куриную ножку. — Не для мамы. Для нас. Спина что-то болит.
— Поменяем, — кивнула Марина. — В следующем месяце. С премии.
И за окном даже ноябрьская серость показалась не такой уж безнадежной.
Где-то там, в поезде, мчалась Инесса Львовна, планируя месть в виде
покупки мельницы, а здесь, на кухне типовой многоэтажки, двое людей
просто пили чай, наслаждаясь тишиной, которая, как известно, дороже
любого золота.