— Какое ещё «чужое»? Я тут с самого начала еду. Уже пять часов! Значит, оно моё.
Плацкартный вагон №7 пахнет пылью, лапшой быстрого приготовления и долгой дорогой. Мы с попутчиком, мужиком лет 50 с умными, вроде как добрыми глазами, притворились островами спокойствия на фоне беспорядка, который царил вокруг нас.
Вода из титана, фирменные подстаканники РЖД.
– Согласно приказу, – сказал он и аккуратно опустил в чай кусочек сахара, который брал с собой в дорогу. – Согласно договору, согласно расписанию. Вот так правильно.
Я кивнул, поскольку мне пришла на ум мысль:
— Ну да «согласно чего» – это казённый язык, жаргон инстанций, скрип печати по бумаге.
Он усмехнулся:
— Точно, закостенелый бюрократический сленг.
В этот момент с верхней полки свисает нога в синем носке. Она бесцеремонно качается в сантиметре от нашего чайного столика, будто маятник, который отсчитывал время до конфликта. Хозяин ноги, парень в спортивной куртке (он её даже лёжа не снимал), что-то оживлённо доказывает своему визави снизу.
Их диалог, пока ещё сдержанный, напоминал отдалённый гул грозы.
Попутчик мой следом за моим взглядом посмотрел на маятник из носка, вздохнул и отлил себе чаю.
— А вот ударения, — продолжил он, как будто той назойливой детали интерьера не существовало. — Чего у нас народ так на них помешан? «ЗвОнит», «звонИт». Споры, как за куриные ножки в 90-е. А по мне, пусть звОнят, лишь бы не «перезвОнят». Суть-то остаётся такой же.
За его спиной спор на верхних ярусах набирал обороты. Чётко прозвучала фраза:
— Я ж тебе сказал — верхняя полка моя! Ты что, билет читать не умеешь?
— А вот когда пишешь, — мой собеседник сделал маленький глоток, — там каждый шаг словно бег с препятствиями. Две «н» или одна? «В течениЕ» часа или «в течениИ»? Вот где настоящий шифр. Когда, где это в школе объясняли вообще? Мимо сознания пролетело, а теперь мучайся.
«Ты свою куртку убери! Она мне на голову свисает!» — голос снизу стал резче и громче. Послышался звук шарканья, будто что-то грубо стянули.
— «Воспитана» и «воспитанна», – пробормотал мой попутчик. – Если краткое причастие, то одна «н», если отглагольное прилагательное, то пиши две. Как тут почувствуешь разницу в живой речи? Зачем это нагородили? Делать им было нечего.
Похоже, делать было нечего и людям за его спиной. Два человеческих пассажира теперь явно противостояли друг другу в узком проходе. Один, красный от негодования, тыкал пальцем в телефон, другой, высокий и упрямый, закрывал собой полку аки крепостную стену.
Их спор превратился в каскад взаимных претензий: насчёт билетов, про место для багажа, о том, кто первый вошёл в вагон.
Наш столик казался каким-то оазисом спокойствия на их фоне.
— Канцелярит, — произнёс мой попутчик задумчиво и обвёл пальцем тёплый край подстаканника. — Вот настоящий языковой вирус. Он из документов выползает в живую речь и парализует её. «Имеет место быть», «принимать участие»… Ужас.
«Да я тебе сейчас у…ю!» — рявкнул кто-то сзади, причём настолько громко, что я не удержался, обернулся и мне захотелось засмеяться.
Звонкий стук чемодана об пол, угроза позвать проводника, интонации обиды и разочарования.
— Всё меняется, — сказал попутчик, словно подводил итог своему наблюдению. — Вот «кофе» уже почти 100 лет как мужского рода, а люди цепляются за средний. «Тюль» он мужской, а его упорно делают женским. Удобно хайпить на этом и не вникать в суть. Ерунда.
Я с согласием кивнул, но ответить не успел. К нашему столику подошла проводница, молодая и немного растерянная, со своим фирменным планшетом в руках.
— Можно ваши проездные документы и паспорта, пожалуйста. Мы тут…происшествие разбираем, — вежливо, сказала она. Однако её усталость чувствовалась на расстоянии.
Мы молча протянули ей наши распечатанные билеты с паспортами. Она сверила номера, фамилии, кивнула мне «угу», а потом внимательно посмотрела на моего соседа.
— Ваше место, — она ткнула пальцем в свой список на планшете, — вон там, нижнее. Вот там [показывает пальцем на ту самую нижнюю полку]. Вы заняли чужое, будьте добры, освободите…
Лицо моего попутчика изменилось мгновенно. Умная усталость в глазах сменилась жёсткой, колючей обидой. Его голос, который только что звучал размеренно и глуховато, зазвенел металлической нотой.
— Какое ещё «чужое»? Я тут с самого начала еду. Уже пять часов! Место определённо занято мною. Значит, оно моё. Де-факто.
Та самая казённая, закостенелая логика, которую он сам высмеивал 10 минут назад. «Де-факто…».
Из-за спины проводницы сразу же высунулся тот самый парень в спортивной куртке, чья нога играла роль маятника. Его лицо светилось торжествующей злобой.
— Ага, я же говорил! — почти крикнул он, вот только обращался он уже не к своему прежнему противнику, а к моему попутчику. — Освобождай, дядя, не понимаешь, что ли? Тебе же русским языком объясняют. Билет посмотри!
Последняя фраза, видимо, прозвучала как оскорбительная шутка — «Русским языком…».
Мой попутчик резко, с таким видом, будто его оскорбили самым последним образом, отдёрнул свою сумку. Начал рывками собирать вещи: книгу, термос, пакет с яблоками. Его движения были резкие, угловатые, с какой-то немой яростью. Он что-то бормотал себе под нос — не разобрать что, но по ритму и ядовитой интонации мне стало ясно, что про причастия и наречия он позабыл.
Он встал, кивнул мне на прощание коротким, сухим движением головы. Сразу же проследовал за проводницей к тому самому яблоку раздора, к нижней полке, из-за которой и начался весь сыр-бор.
На нижнюю полку напротив с тяжёлым, победным вздохом опустился парень в куртке. Он вытер лоб, посмотрел в окно, потом на меня:
— Фух, тишина наконец-то.