Зал ресторана «Версаль» утопал в аромате тяжелых лилий и дорогого парфюма. Золотые скатерти, вышколенные официанты и нарядные гости — всё указывало на триумф долголетия и семейного счастья. На почетном месте, во главе стола, восседали виновники торжества: Степан Аркадьевич и Анна Павловна.
Пятьдесят лет. Пятьдесят кругов вокруг солнца, прожитых рука об руку.
Степан Аркадьевич, в идеально отутюженном костюме, выглядел как сошедший с плаката идеальный патриарх. Его седина была величественной, а взгляд — по-прежнему колючим и властным. Рядом с ним Анна Павловна казалась почти прозрачной. Маленькая, тихая, в скромном жемчужном ожерелье, она весь вечер лишь кротко улыбалась и подкладывала мужу лучшие кусочки осетрины.
— Мама, папа, вы для нас пример! — провозгласил их старший сын, успешный хирург. — Полвека верности. В наше время это звучит как легенда.
Гости зааплодировали. Степан самодовольно кивнул, пригубив коньяк. Хмель уже начал приятно туманить рассудок, пробуждая в нем ту самую спесь, которую он не считал нужным скрывать даже сегодня. Напротив, сегодня он чувствовал себя именинником Вселенной.
Когда пришло время ответного слова, Степан тяжело поднялся, опершись на стол. Все замолкли. Ожидали слов о любви, о мудрости, о терпении. Но лицо старика вдруг исказила странная, почти брезгливая гримаса.
— Да уж, пример… — начал он, и голос его прозвучал неожиданно громко и резко. — Посмотрел бы я на вас, если бы вам пришлось пятьдесят лет прожить с женщиной, у которой в голове только рецепты борща да выкройки.
По залу пронесся неловкий смешок. Гости решили, что это такая старческая шутка. Но Степан не смеялся. Он повернулся к жене, которая в этот момент поправляла салфетку.
— Ты, Аня, всегда была простушкой. Деревня в тебе как сидела, так и сидит. Всю жизнь я тебя терпел. Стыдно было в свет вывести, слова умного от тебя не слышал. Ты меня, откровенно говоря, никогда не была достойна. Я — инженер с большой буквы, я города строил, а ты… Ты просто тень.
В зале воцарилась гробовая тишина. Слышно было только, как звякнула вилка, выпавшая из рук их младшей дочери. Анна Павловна замерла. Она не опустила голову, не расплакалась, как ожидал Степан. Она медленно положила приборы на край тарелки.
— Степан, — тихо сказала она. — Сегодня праздник. Зачем ты это?
— А затем, что надоело притворяться! — его понесло. — Пятьдесят лет я играл роль идеального мужа при никчемной жене. Думал, хоть к старости ты облагородишься. Нет. Как была «божьим одуванчиком» без стержня, так и осталась. Я заслуживал большего. Но ради приличий, ради детей… мучился.
Он сел, довольный произведенным эффектом. Он ожидал, что Анна сейчас привычно всхлипнет, извинится за свою «недостойность» или просто промолчит, подтверждая его превосходство.
Но произошло нечто странное. Анна Павловна вдруг выпрямила спину. В этот момент она словно стала выше на голову. Ее глаза, всегда смотревшие на мир с кротостью, вдруг вспыхнули холодным, стальным блеском, которого Степан не видел за все полвека.
— Ты закончил, Степа? — спросила она. Голос её больше не дрожал. Он звенел, как натянутая струна.
— Ну, закончил. А что ты…
— Тогда послушай меня, — Анна Павловна встала. Она не смотрела на гостей, её взгляд был пригвожден к мужу. — Ты говоришь, что терпел меня? Ты, который возвращался домой под утро с запахом чужих духов и дешевого вина, пока я качала твоих детей с температурой под сорок? Ты, который пропивал премии, когда нам нечем было платить за отопление, а я шила по ночам платья на заказ, чтобы ты мог носить свои «инженерские» костюмы?
Степан побледнел. Он попытался перебить:
— Аня, не неси чепухи, это дела давно минувших дней…
— Нет, Степа. Это дела моей жизни. Я тоже терпела. Но не тебя — великого и могучего. Я терпела твою ничтожность. Я закрывала глаза на твои интрижки с секретаршами, потому что не хотела, чтобы наши дети росли в безотцовщине. Я создавала тебе имидж «успешного человека», отмывая тебя после каждой твоей попойки.
Она обвела взглядом застывших детей и внуков.
— Дети выросли. У них своя жизнь, свои семьи. Мой долг перед ними выполнен. И знаешь, что я тебе скажу напоследок в этот «золотой» вечер?
Она сняла с пальца обручальное кольцо и небрежно бросила его в хрустальный бокал с шампанским мужа.
— Ты прав. Мы разные люди. И я больше не намерена тратить ни минуты своей оставшейся жизни на человека, который за пятьдесят лет так и не научился быть благодарным. Завтра я подаю на развод и раздел имущества. Квартиру продадим, дачу — тоже. Мне хватит и половины, чтобы наконец-то пожить в тишине. Без твоего вечного ворчания и перегара.
Анна Павловна взяла свою сумочку, кивнула онемевшим гостям и, не оглядываясь, пошла к выходу. Её походка была легкой и уверенной, какой не была уже десятилетия.
Степан Аркадьевич остался сидеть, глядя, как на дне его бокала, в пузырьках дорогого напитка, тускло поблескивает золото, которое больше ничего не значило. Он вдруг осознал, что завтрашнее утро он встретит в абсолютной, звенящей пустоте.
Первое утро после «Золотой свадьбы» должно было начаться с чая в постель и разбора подарков. Вместо этого Степан Аркадьевич проснулся от оглушительной тишины. В их трехкомнатной квартире на набережной, которую он всегда считал своей личной крепостью, пахло не привычными оладьями, а пустотой и хлоркой.
Он тяжело поднялся, кряхтя и потирая поясницу. В голове еще гудело эхо вчерашнего скандала. «Перебесится, — думал он, натягивая байковый халат. — Куда она пойдет? На что она будет жить? Простушка, всю жизнь на моей шее».
Степан прошел на кухню, ожидая увидеть жену у плиты, но кухня была стерильно чистой. На столе лежала аккуратная стопка бумаг и ключи от дачи. Анны не было.
— Аня! — крикнул он, но ответом был лишь гул холодильника.
Он сел за стол и взял верхний лист. Это была копия заявления о разводе. Под ней — детальный список имущества, составленный с такой пугающей точностью, что Степан невольно вздрогнул. Там было всё: от антикварного буфета, доставшегося ему от матери, до акций предприятия, которые он тайком приобрел в девяностые и о которых, как он думал, жена даже не подозревала.
— Ах ты, лиса… — прошипел он, чувствуя, как к горлу подступает гнев. — В тихом омуте!
Раздался звонок в дверь. Степан, уверенный, что это Анна вернулась просить прощения, поспешил в прихожую. Но на пороге стоял не «божий одуванчик», а их старший сын, Алексей. Вид у него был хмурый и решительный.
— Папа, я приехал за мамиными вещами. Она поживет пока у меня.
— У тебя? — Степан опешил. — Леша, ты что, поощряешь этот маразм? Матери семьдесят лет! Какой развод? Она же пропадет без меня. Кто ей давление мерить будет? Кто ей продукты принесет?
Алексей прошел в квартиру, не снимая ботинок, что всегда бесило отца.
— Знаешь, пап, — холодно сказал сын, — мама вчера впервые за сорок лет спала без снотворного. И давление у неё, представь себе, 120 на 80. А насчет продуктов… Она всю жизнь таскала сумки для тебя. Думаю, с одной корзинкой для себя она справится.
Степан почувствовал, как мир, который он строил на фундаменте собственного превосходства, дает трещину. Он привык, что дети — это его продолжение, его свита. А теперь они смотрели на него как на чужого, неприятного человека.
— Она тебя настроила против меня! — закричал старик. — Я вас вырастил! Я копейку в дом нес, пока она...
— Пока она что? — Алексей развернулся, держа в руках коробку с мамиными книгами. — Пока она зашивала твои дыры — и на одежде, и в биографии? Ты думаешь, мы не знали про твою «командировку» в Сочи в восемьдесят пятом? Или про ту рыжую даму из проектного бюро, из-за которой мама неделю плакала на балконе, пока мы думали, что она просто простудилась?
Степан замолчал, глотая ртом воздух. Он думал, что тени прошлого давно рассеялись, превратившись в пыль.
— Мама всё знала, — продолжал сын. — Но она выбрала нас. А ты выбрал себя. Теперь живи с этим выбором.
Когда Алексей ушел, Степан Аркадьевич остался один. Он прошел в гостиную, сел в свое любимое кожаное кресло и огляделся. Квартира вдруг показалась ему огромной и враждебной. С полок исчезли безделушки, которые он называл хламом, но которые делали комнаты живыми. Исчезли фотографии в рамках. Остались только пустые прямоугольники на обоях — как шрамы.
Его охватила злость. Он не позволит этой женщине, этой «простушке», разрушить его благополучие. Раздел имущества? Ну уж нет. Он докажет, что всё здесь — от люстры до коврика — заработано его гениальным инженерным умом.
Он схватил телефон и набрал номер своего старого приятеля, адвоката на пенсии.
— Борис, выручай. Моя старуха с ума сошла. Хочет половину квартиры и дачи. Сделай так, чтобы она осталась с голым… с тем, с чем пришла из своей деревни!
Но Борис на другом конце провода не спешил с энтузиазмом.
— Понимаешь, Степа… Если у неё хороший адвокат, а судя по тому, что она уже подала иск, это так — шансов у тебя мало. Имущество нажито в браке. А учитывая твой стаж… Слушай, а правда, что ты на свадьбе выдал? Весь город обсуждает.
Степан швырнул трубку. Весь город! Его, уважаемого человека, обсасывают в очередях.
Вечером он решил, что пойдет в наступление. Он поедет к ней, припугнет, напомнит, кто в доме хозяин. Но когда он подошел к дому сына, дорогу ему преградила внучка, семнадцатилетняя Катя.
— Дедушка, бабушка не хочет тебя видеть. Она просила передать вот это.
Она протянула ему старую, пожелтевшую тетрадь в клеточку. Степан открыл её и почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это был дневник. Анна вела его с первого дня их свадьбы.
«12 сентября 1974 года. Степан снова пришел поздно. Сказал, что я глупая и не понимаю важности его работы. А я просто хотела сказать, что у нас будет первенец. Промолчала. Не хочу портить ему настроение…»
«4 августа 1982 года. Нашла в кармане его пиджака записку. «Люблю, жду, твоя М.». Больно так, что дышать не могу. Но у Алеши скоро экзамены, ему нужна спокойная мать. Спрятала записку в печь. Буду улыбаться».
Степан листал страницы, и перед ним разворачивалась хроника его собственного деспотизма. Каждое его слово, каждое унижение, которое он бросал походя, было зафиксировано. Это не был дневник ненависти. Это был протокол долгого, мучительного терпения.
— Она сказала, — тихо произнесла внучка, — что если ты начнешь войну за квартиру, этот дневник станет достоянием общественности. И не только он. У бабушки есть выписки из банка за те годы, когда ты «терял» деньги, а на самом деле проигрывал их в карты с друзьями в гаражах.
Старик почувствовал, как кресло под ним буквально зашаталось. Он всегда считал Анну глупой, неспособной на интриги. Но она оказалась не просто умнее — она была летописцем его грехов, выжидая момент, когда правда станет самым острым оружием.
Он вернулся в пустую квартиру. Включил свет во всех комнатах, но легче не стало. Он открыл шкаф — там висели только его костюмы. Ровные ряды пиджаков выглядели как шеренга солдат, которым больше некого охранять.
Внезапно зазвонил городской телефон. Степан схватил трубку, надеясь услышать голос Анны.
— Степан Аркадьевич? — голос был мужским, сухим и официальным. — Это адвокат вашей супруги. Мы подготовили предложение по досудебному соглашению. Либо вы подписываете передачу дачи и половины стоимости квартиры Анне Павловне, либо мы открываем дело о сокрытии доходов в девяностые годы. Ваша подпись на некоторых документах того времени… скажем так, вызывает вопросы у налоговой.
Степан опустился на пол в прихожей. Пустота квартиры начала давить на него физически. Он понял: «простушка» не просто ушла. Она подготовила его капитуляцию за десятилетия до того, как он решился её оскорбить.
— Как она могла… — прошептал он в темноту. — Пятьдесят лет…
Он вспомнил её глаза на юбилее. В них не было злости. Только бесконечная, ледяная усталость человека, который наконец-то сбросил с плеч тяжелый, грязный мешок.
Степан посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он всегда гордился тем, что он — строитель. Но сейчас он осознал, что всё это время он строил не семью, а собственную тюрьму, стены которой теперь стремительно сжимались.
Прошло две недели. Две недели, которые превратили жизнь Степана Аркадьевича в затянувшийся кошмар наяву. Оказалось, что быт, который он презирал, считая «бабьим делом», был тонким механизмом, поддерживающим в нем искру жизни. Без Анны квартира начала зарастать пылью, рубашки отказывались гладиться сами собой, а холодильник превратился в кладбище засохшего сыра и пустых банок.
Но самым страшным была тишина. Она была густой, как кисель, и липкой. Степан ловил себя на том, что включает телевизор на полную громкость, лишь бы не слышать биения собственного сердца.
В среду был назначен предварительный разговор в кабинете адвоката. Степан тщательно выбирал галстук — он хотел выглядеть победителем, непоколебимым скалой. Он до последнего верил, что стоит ему строго взглянуть на жену, прикрикнуть своим «инженерным» басом, и она сожмется, извинится и вернется домывать полы.
Когда он вошел в кабинет, Анна уже была там. Она сидела у окна, в новом темно-синем платье, которое он никогда на ней не видел. Волосы были уложены в аккуратную прическу, а на лице не было и тени привычной суетливости. Она читала книгу.
— Пришла всё-таки, — буркнул Степан, усаживаясь напротив. — Ну что, Аня, поиграла в независимость и хватит? Посмотри на себя, в какие долги ты влезаешь с этими адвокатами.
Анна медленно закрыла книгу и посмотрела на него. В её взгляде не было ненависти — только вежливое любопытство, словно она рассматривала странное насекомое.
— Здравствуй, Степан. Я смотрю, ты снова не попал в петлицы на рубашке. Третья пуговица сверху.
Степан судорожно дернул рукой, проверяя пуговицы, и тут же разозлился на себя за этот автоматический жест покорности её замечанию.
— Не зуди! Мы здесь не пуговицы обсуждать собрались. Аня, одумайся. Какой развод? Нам по семьдесят! Что люди скажут? Соседи по даче уже косятся. Ты позоришь нашу фамилию.
— Твою фамилию, Степа, — поправила она его мягко. — Я с удовольствием верну свою, девичью. Она мне всегда нравилась больше. А насчет соседей… Знаешь, мне впервые в жизни плевать, что скажет Марья Ивановна из сороковой квартиры.
В кабинет вошел адвокат Анны, молодой человек с цепким взглядом, и положил на стол папку.
— Итак, Степан Аркадьевич, — начал адвокат. — Ознакомились ли вы с предложением о досудебном урегулировании?
— Это грабеж! — рявкнул Степан. — Половина квартиры на набережной? Да я её получил от министерства за заслуги! Она там и обеда не приготовила без моего разрешения!
Анна слегка улыбнулась.
— Квартира была получена на семью из четырех человек, Степа. На меня и на детей в том числе. И ремонт в ней был сделан на те деньги, что мои родители оставили мне в наследство. Помнишь? Хотя нет, ты тогда купил себе машину, а я «добавила» остальное.
Степан почувствовал, как пот катится по спине. Он помнил. Он всё помнил, просто привык считать её деньги своими, а свои — только своими.
— Ладно, — он попытался сменить тактику и перешел на заговорщический тон. — Допустим, я согласен на раздел. Но дача… Это же моё детище! Я там каждый кирпич знаю!
— Ты знаешь там только шезлонг и место, где стоит мангал, — отрезала Анна. — Каждый кирпич там укладывали рабочие, которых нанимала и контролировала я, пока ты «укреплял связи» в санаториях. Дача отойдет внукам. Мы оформим дарственную. Это моё условие. Либо суд, и тогда мы будем делить не только имущество, но и твои банковские счета в Швейцарии.
Степан замер. Воздух в кабинете вдруг стал холодным.
— Откуда… откуда ты…
— Оттуда, Степа. Ты всегда считал меня глупой простушкой, которая не умеет пользоваться компьютером. Но ты забыл, что я тридцать лет проработала в архиве. Я умею искать информацию. Я нашла твои выписки еще пять лет назад. Я ждала.
— Чего ты ждала?! — сорвался он на крик. — Если ты всё знала, почему молчала? Почему кормила меня завтраками, почему улыбалась? Ты… ты чудовище, Анна! Пять лет притворяться!
Анна Павловна встала. Она подошла к столу и оперлась на него руками, глядя мужу прямо в глаза. Сейчас в ней не осталось ничего от того «одуванчика», которого он привык топтать.
— Я ждала, когда Катенька закончит школу. Я ждала, когда у сына наладится бизнес, чтобы ты не смог на него надавить. Я ждала момента, когда я буду тебе не нужна как кухарка, а ты станешь настолько самонадеянным, что совершишь ошибку. И ты совершил её на юбилее. Ты сам дал мне повод уйти красиво, при всех.
Степан смотрел на неё и не узнавал. Перед ним стояла женщина-стратег, женщина-скала. Все эти годы он думал, что он — хозяин положения, а на самом деле он был лишь марионеткой в руках той, которую недооценивал.
— Я не дам развод, — прохрипел он. — Буду тянуть. Годами. Ты сдохнешь раньше, чем получишь свободу.
Анна вздохнула, и в этом вздохе было столько искреннего сочувствия, что Степану стало не по себе.
— Ты так и не понял, Степа. Я уже свободна. Ключи от квартиры я оставила на столе. Вещи забрала. Живи там один. Владей всеми стенами, всеми люстрами. Наслаждайся своим «достоинством». А развод — это лишь формальность для бумаг. Можешь тянуть сколько хочешь. Только помни: за квартиру надо платить, еду надо покупать, а когда у тебя прихватит сердце — в пустых комнатах никто не услышит твоего хрипа.
Она повернулась к адвокату.
— Игорь, подготовьте документы для суда. Миром не получится. Степан Аркадьевич предпочитает тонуть вместе со своим кораблем.
Она вышла из кабинета, даже не оглянувшись. Степан остался сидеть, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он хотел выбежать вслед, проклясть её, ударить по больному… но вдруг понял, что не знает, где она живет. Он не знал номера телефона, по которому она сейчас доступна. Он не знал о ней ничего, кроме того, что она была его «тенью».
Вечером он вернулся домой. В прихожей он споткнулся о её старые домашние тапочки, которые она забыла в углу. Раньше они его раздражали — вечно путаются под ногами. Теперь он поднял их и долго смотрел на стоптанный мех.
Впервые в жизни великий инженер Степан Аркадьевич почувствовал, как к горлу подступает рыдание. Не от любви. От ужаса перед будущим, где он — старый, больной и бесконечно одинокий — будет королем в своей пустой бетонной коробке.
Он прошел на кухню и открыл кран. Из него потекла ржавая вода. Нужно было менять прокладку. Он всегда орал на Анну, если кран капал, и она вызывала сантехника.
Степан сел на табурет и закрыл лицо руками.
— Аня… — позвал он тихо.
Но ответом ему был лишь капающий звук воды. Кап. Кап. Кап. Как отсчет времени, которое он так бездарно растратил на собственное величие.
Судебное заседание было назначено на дождливый вторник. Степан Аркадьевич готовился к нему как к последнему бою. Он заставил себя выгладить брюки (получилось криво, с двумя стрелками, но он этого не заметил) и начистил туфли. В его представлении судья — непременно мудрая женщина его лет — должна была приструнить «взбалмошную старуху» и вернуть всё на круги своя.
Но в зале суда всё пошло не по сценарию. Судья была молодой, с холодным взглядом и быстрой речью. Она не слушала пространные рассуждения Степана о его «вкладе в архитектурный облик города» и о том, что «женщина должна знать своё место».
— Гражданин застройщик, — прервала она его, — мы рассматриваем раздел совместно нажитого имущества. Ваши эмоциональные оценки личности истицы к делу не относятся. Есть документы на счета? Есть выписки по недвижимости?
Анна Павловна сидела по другую сторону стола. Она не смотрела на него. На ней был светло-серый кашемировый кардиган, и она выглядела… помолодевшей. Или, по крайней мере, спокойной. Степана это бесило больше всего. Он-то за эти недели осунулся, у него под глазами залегли темные тени, а руки начали предательски дрожать.
Когда адвокат Анны предоставил доказательства скрытых счетов, Степан понял, что партия проиграна. Он попытался разыграть последнюю карту — сердечный приступ. Он схватился за грудь, начал шумно дышать, ожидая, что Анна сейчас вскочит, подбежит с валидолом и запричитает: «Степушка, что же мы делаем?».
Анна даже не шелохнулась. Она лишь мельком взглянула на него и негромко сказала:
— У него таблетки во внутреннем кармане пиджака. И не переживайте, Ваша честь, это его старый трюк. Он так всегда уходил от неприятных разговоров дома.
Степан мгновенно «выздоровел». Он выпрямился, испепеляя её взглядом.
— Ты… ты камень, Анна! У тебя сердца нет!
— Нет, Степа, — ответила она, наконец посмотрев ему в глаза. — Просто моё сердце больше не принадлежит тебе. Оно теперь занято мной самой.
Суд закончился быстро. Квартиру обязали выставить на продажу, деньги разделить поровну. Дачу, по настоянию Анны и при согласии детей, переписали на внуков с правом пожизненного проживания Анны Павловны. Степан получил свою долю в денежном эквиваленте — сумму, которой хватило бы на хорошую «однушку» в спальном районе и безбедную старость, если не шиковать.
Но для Степана это было сокрушительным поражением. Не из-за денег. А из-за того, что статус «хозяина жизни» рассыпался в прах.
Через месяц он переезжал. Он стоял посреди пустой квартиры на набережной. Грузчики уже вынесли мебель. Стены, освобожденные от картин и шкафов, выглядели грязными и облезлыми. Оказалось, что без уюта, который создавала Анна, это место было просто бетонной коробкой с высокими потолками.
Он нашел в углу забытый веник. Попытался подмести, но только поднял пыль, от которой сам же и закашлялся.
В дверь позвонили. Это была дочь, Марина. Она пришла забрать последние мелочи.
— Папа, вот твой новый адрес и ключи. Леша помог там всё обустроить. Купили тебе новую плиту и кровать.
— Марина, — Степан схватил её за руку. — Скажи ей… скажи матери, что я согласен. Пусть возвращается. Я прощу ей этот демарш. Я даже… я даже извинюсь за те слова на юбилее. Скажи, что я жду её в новой квартире.
Марина посмотрела на отца с глубокой, горькой жалостью.
— Папа, ты так ничего и не понял. Она не «ушла от тебя». Она вернулась к себе. Ей не нужно твое прощение. Ей нужно, чтобы ты оставил её в покое.
— Но как же я? — его голос сорвался на плач. — Я же не умею… я не знаю, где платить за свет! Я не знаю, какую колбасу покупать!
— Учись, пап. Тебе всего семьдесят два. Самое время повзрослеть.
Степан переехал в свою новую «однушку». Она была чистой, функциональной и мертвой. Он целыми днями сидел у окна, глядя на детскую площадку. Он ждал звонка. Ждал, что дети пригласят его на воскресный обед, где будет она. Но дети звонили редко, спрашивали о здоровье и предлагали прислать курьера с продуктами.
Однажды он не выдержал. Он узнал, что Анна теперь проводит всё время на даче. Он нанял такси и поехал туда.
Был теплый майский вечер. Сирень цвела так буйно, что её аромат кружил голову. Степан подошел к калитке и замер.
На веранде стоял стол, накрытый чистой скатертью. Анна сидела в кресле-качалке с книгой. Рядом с ней на скамейке сидела соседка, та самая «противная Марья Ивановна», которую Степан всегда выгонял. Они смеялись. Анна что-то увлеченно рассказывала, жестикулируя рукой, в которой был зажат бокал… с вином? Она ведь никогда не пила при нем.
Она выглядела счастливой. По-настоящему, глубоко счастливой. Без тени страха, без вечного ожидания его окрика, без попыток предугадать его дурное настроение.
Степан хотел толкнуть калитку, войти и закричать: «Что ты здесь устроила?! Это мой дом!». Но рука не поднялась. Он вдруг увидел себя со стороны — дряхлый, злой старик в помятом пиджаке, который несет с собой только холод и претензии.
Он понял, что если он сейчас войдет, этот смех оборвется. Свет на веранде погаснет. Анна снова сожмется, превращаясь в «простушку», чтобы не раздражать его своей радостью.
И Степан Аркадьевич впервые в жизни совершил благородный поступок. Он тихо отошел от калитки и побрел назад к дороге, где ждало такси.
Всю обратную дорогу он молчал. В его голове крутились его же слова: «Ты меня не достойна».
— Да, — прошептал он, глядя в окно на пролетающие мимо деревья. — Ты действительно меня не достойна, Аня. Ты достойна гораздо большего. А я… я получил именно то, что заслужил.
Он вернулся в свою пустую квартиру. Достал из пакета пельмени, бросил их в кипящую воду. Один пельмень лопнул, другой прилип к дну. Раньше он бы устроил из-за этого скандал мирового масштаба. Сейчас он просто выловил их на тарелку, сел за стол и включил радио.
Там передавали какую-то старую мелодию. Степан закрыл глаза и представил, что он танцует. Не с Анной — ей теперь было с кем танцевать. Он танцевал со своим одиночеством, которое наконец-то стало его единственным, самым верным и самым честным спутником.
На золотую свадьбу он подарил ей горечь. Она подарила ему правду. И эта правда была единственным золотом, которое у него осталось.
