Я вернулась из роддома в четверг. Семь дней назад родила дочку — трудные роды, разрывы, слабость такая, что ноги подкашивались. На выписке специально попросила Сашку приехать одного. Никаких шаров, оркестров, толпы родственников с криками и телефонами наперевес. Мне меньше всего сейчас хотелось суеты и шума. Просто он, я и наша малышка — тихо, спокойно, по-семейному.
Сашка довез нас до дверей квартиры, помог внести вещи, поцеловал в лоб.
— Отдыхай, — сказал он виноватым тоном. — Мне правда надо на работу, там аврал. Вечером пораньше вырвусь, обещаю.
Я кивнула. Понимала — он отпрашивался всю неделю, чтобы быть рядом в роддоме. Ничего, справлюсь. Главное — дома, в своих стенах. Мечтала только об одном: лечь на свою кровать, прижать малышку к себе и просто дышать. Своим воздухом, в своем пространстве.
Дверь открыла не сразу — ключ заедал. Странно, замок всегда работал идеально. Переступила порог и замерла.
Пахло "Шанелью" свекрови. Резкий приторный запах бил в нос, перебивая родной аромат моего дома. В прихожей стояли чужие тапочки — бордовые велюровые, которые я видела у Людмилы Петровны. И чемодан. Большой дорожный чемодан у стены.
Она была здесь. Сейчас. И судя по чемодану — надолго.
— Ну наконец-то! — Свекровь вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. МОЕ полотенце, которое висело на кухне. — Я уж заждалась. Давай сюда крошку, я помогу.
В голове пульсировало: как она здесь оказалась? Сашка дал ей ключи? Без моего разрешения?
— Людмила Петровна, добрый вечер, — выдавила я, прижимая к себе переноску с дочкой. — Я не знала, что вы...
— Да иди, иди, раздевайся! — Она махнула рукой, не слушая. — Я тут пока вас не было, порядочек навела. Поживу с вами пару неделек, помогу с младенцем, а там дальше будет видно. Может, и задержусь — одной-то тебе не справиться!
Я прошла в комнату и остановилась как вкопанная.
Моя зеленая штора — та, что я выбирала три месяца, нежный лен цвета молодой травы — исчезла. Вместо нее висели тяжелые бордовые портьеры в золотых подхватах. Комод стоял у другой стены. Книжная полка, где были мои книги, — пустая. На подоконнике вместо моих фиалок красовались огромные орхидеи в вычурных керамических горшках.
— Где мои цветы? — голос прозвучал чужим, хриплым.
— А, эти чахлики? — Людмила Петровна прошла мимо, неся стопку каких-то одеял. — Выбросила. Они же полудохлые были, да и место занимают. Вот эти — красота! Орхидеи, между прочим, дорогие. Я лучше знаю, что нужно в доме, где моя внучка расти будет.
— Вы не имели права... — начала я, но она уже исчезла на кухне.
Я поставила переноску на диван — тоже незнакомый, накрытый новым пледом в ромбик — и медленно огляделась. Перед родами я три дня наводила порядок. Раскладывала вещи так, как мне удобно: подгузники здесь, пеленки там, одежда для малышки в этом ящике, мои книги под рукой. Все продумала, все разложила. Создала свое гнездо.
А теперь...
Мои фиалки я выхаживала два года.
Слезы навернулись сами. Я прикусила губу, чтобы не разреветься.
Дальше было только хуже. Людмила Петровна не просто навела "порядок" — она перекроила мою жизнь под себя.
На кухне исчезли мои специи и травяные чаи. Вместо них — ее баночки с надписями маркером. Холодильник забит ее едой: студень, селедка под шубой, трехлитровая банка борща. Мой йогурт и фрукты задвинуты на нижнюю полку.
В ванной — ее шампунь, ее мыло, ее халат на крючке. Мои средства стояли в пакете на полу: "Я освободила полочку, а то у тебя бардак".
В комнате — люлька, которую я не выбирала. Старая, скрипучая: "Где Сашенька спал". Моя красивая кроватка из светлого дерева стояла разобранная у стены, прислоненная к батарее. "Эта игрушечная, ненадежная".
На стене висели новые фотографии в золоченых рамах: Сашка младенцем, Людмила Петровна с ним на руках, семейные портреты, где меня нет. Наши свадебные фото лежали стопкой на столе, вынутые из рамок. Сверху записка: "Рамочки старые были, выкинула. Купишь новые — повесишь".
К горлу подкатила тошнота.
Когда дочка заплакала, я взяла ее на руки. Людмила Петровна тут же появилась в дверях:
— Ты не так держишь! Головку поддерживай! Дай-ка я.
— Я сама, — отрезала я.
— Ну-ну, — протянула она снисходительно. — Посмотрим, как ты справишься. С твоими-то руками... Хорошая жена не возражает, когда ей советы дают.
Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
Вечером Сашка пришел усталый. Увидел меня бледную, с красными глазами — отвел взгляд.
— Мама помогает, — сказал он, стягивая ботинки. — Радоваться должна. Одной было бы сложнее.
— Сашка, мне не нужна эта помощь! Она все переставила, выбросила мои вещи!
— Даш, ну подумаешь, цветы. Купишь новые.
— Это были не просто цветы! И она без спроса...
— Отстань, — он махнул рукой. — Не придумывай проблем на пустом месте. Мама старается, а ты неблагодарная.
Людмила Петровна выглянула из кухни, улыбаясь:
— Сашенька, я котлеток пожарила. Твоих любимых.
Он прошел на кухню. Я осталась стоять в прихожей, прижимая к себе дочку.
Ночью я не спала. Смотрела в потолок, слушала, как скрипит чужая люлька. Шкаф с моей одеждой переставили так, что дверца задевала косяк — звук, который царапал нервы. Пахло чужими духами.
Я чувствовала себя гостьей в собственном доме.
Утром Людмила Петровна встретила меня на кухне, распоряжаясь как хозяйка:
— Я кашку сварила. Манную, жиденькую, тебе сейчас такую надо.
Я ненавидела манную кашу. Она знала.
— Ешь давай, не капризничай, — она налила мне тарелку. — Молочко прибывать будет.
— Людмила Петровна, — я положила ложку. Руки дрожали, но голос был ровным. — Нам нужно поговорить. Серьезно.
— О чем это? — Она села напротив, изображая заинтересованность.
— О том, что вам сегодня же нужно вернуться к себе домой.
Повисла тишина. Она моргнула, будто не расслышала.
— Что?
— Ваша помощь не требуется. Вообще. Я не просила этой помощи, и это скорее медвежья услуга.
— Да ты что себе позволяешь?! — Лицо свекрови побагровело.
— Перед родами я наладила быт, — продолжала я, чувствуя, как внутри нарастает ярость — холодная, четкая. — Все разложила так, как мне удобно. И что я увидела по возвращении? Вы выбросили мои вещи. Переставили мебель. Уничтожили цветы. Какое право вы имели? Вы что, совсем не понимаете, что творили? Вы адекватная вообще?
— Как ты смеешь со мной так разговаривать! Я же из лучших побуждений! Хотела помочь!
— Помочь? — Я встала. — Вы превратили мой дом в свой. Без спроса. Без разрешения. Это не помощь. Это вторжение.
Людмила Петровна вскочила, схватилась за сердце:
— Сашенька! Сашенька, ты слышишь, что она мне говорит?!
Но Сашки уже не было. Он уехал на работу.
Мы стояли друг напротив друга. Я смотрела ей в глаза — спокойно, жестко.
— Кладите ключи на полку, — сказала я тихо, отчеканивая каждое слово. — И всего хорошего. Могу вызвать такси. Ближайшие полгода видеть вас здесь я не желаю. А там посмотрим, как пойдет.
— Ты... ты меня выгоняешь?!
— Я прошу вас покинуть МОЙ дом. Да, выгоняю.
Она открыла рот, закрыла. Побледнела, потом покраснела снова. Глаза наполнились слезами — но я видела в них не боль, а ярость. Бессильную ярость.
— Пожалеешь, — прошипела она. — Еще приползешь ко мне на коленях!
— Не приползу. Ключи.
Она швырнула связку ключей на полку, схватила сумку и выбежала в прихожую. Я слышала, как она звонит Сашке, срывающимся голосом что-то кричит в трубку. Потом хлопнула дверь.
Тишина.
Я опустилась на стул и закрыла лицо руками. Всё тело дрожало — от адреналина, страха, облегчения. Дочка спала в переноске, посапывая.
Я встала и начала возвращать свой дом.
Сашка примчался через час. Ворвался в квартиру белый как мел.
— Ты что творишь?! Мать в слезах! Как ты могла?!
Я стояла у окна, держа на руках дочку. Развернулась к нему.
— Сашка, твоя мать без спроса вошла в наш дом. Выбросила мои вещи. Превратила нашу квартиру в свою. И собиралась тут жить. Без моего согласия.
— Она хотела помочь!
— Я не просила о помощи! Потому что мне нужен был покой, а не цирк. И вот что я получила — чужой дом и свекровь-диктатора!
— Ты преувеличиваешь!
— Я не преувеличиваю! — Голос сорвался. А я больше не могу, Саш. Не могу жить в чужом доме. Не могу чувствовать себя гостьей там, где должна быть хозяйкой.
Он сел на диван, опустил голову.
— Что теперь? Мама обиженная, ты...
— Теперь твоя мама полгода пусть сюда не приходит. Потом — посмотрим. Может, она поймет границы. Может, нет. Но это мое условие.
— А если я не согласен?
Я посмотрела на него долго. Очень долго.
— Тогда у нас проблем больше, чем я думала.
Он вздохнул, потер лицо руками.
— Ладно. Ладно, Даш. Я с ней поговорю. Но полгода — это жестко.
Прошло три месяца. Людмилы Петровны нет. Сашка ездит к ней сам, иногда берет дочку. Я не возражаю — это его мать, у них свои отношения.
Я вернула свои шторы. Купила новые фиалки. Разложила книги на полку. Повесила свадебные фотографии в новых рамках.
Мой комод стоит там, где я хотела. Моя кроватка для дочки собрана и стоит рядом с нашей кроватью. Пахнет моим ароматом — лавандой и ванилью.
Иногда я подхожу к входной двери, смотрю на полку, где лежат только два комплекта ключей. Мой и Сашкин.
Мой дом. Мои правила. Мое право сказать «нет».
Мое право быть хозяйкой своей жизни.
