Документы сожгли в лесу, чтобы не осталось следов. А самих отправили куда-то, где они больше никому не помешают.
— У вас есть доказательства? — спросил Жуковский.
— Нет, — честно ответил Ларин. — Это всё косвенные улики. Слухи, логические цепочки. Но я знаю, как работает система. И я почти уверен, что прав.
— Почти — это недостаточно для дела. Для дела — нет. Но для того, чтобы копать дальше — да.
Жуковский посмотрел в окно. За стеклом — темнота, огни посёлка, силуэты деревьев. Где-то там, в этой темноте, трое людей либо работают на каком-то секретном объекте, либо уже мертвы и закопаны так, что никто никогда не найдёт. А их семьи ждут, надеются, мучаются.
— Что вы предлагаете? — спросил он. — Продолжать работать?
Ларин затушил сигарету.
— Искать свидетелей, зацепки. Может, кто-то видел грузовик, запомнил номера. Может, кто-то из военных проболтается. Я со своей стороны буду давить на Москву, требовать доступа к документам. Рано или поздно что-то всплывёт.
Они разъехались. Жуковский вернулся в РОВД, сел писать план дальнейших действий. Но голова была пустая, мысли путались. Он закрыл блокнот, достал из ящика стола бутылку водки, которую держал на всякий случай, налил стакан, выпил залпом. Не помогло. Он налил второй.
В дверь постучали. Вошёл дежурный, протянул конверт.
— Это вам, товарищ старший лейтенант. Принесли полчаса назад. Курьер сказал, что срочное.
Жуковский взял конверт. Обычный, почтовый, без обратного адреса. Вскрыл. Внутри — один лист бумаги, напечатанный на машинке. Текст короткий: «Ищите в Томске. Объект номер 47. Больше ничем помочь не могу».
Жуковский перечитал записку три раза. Томск. Объект номер 47. Кто это написал? И почему анонимно?
Он позвонил Ларину. Тот приехал через двадцать минут, прочитал записку, побледнел.
— Откуда это?
— Курьер принёс. Дежурный его не опознал. Сказал, что обычный мужчина, лет сорока, в кепке. Оставил конверт и ушёл.
Ларин повертел листок в руках, понюхал.
— Бумага обычная, машинка стандартная, никаких особых примет.
— «Объект номер 47», — пробормотал он. — Я слышал про такой. Закрытый научный центр под Томском. Разработки в области ядерной физики, химии, может, ещё чего-то. Режим строжайший. Туда даже мы без специального разрешения не попадём.
— А кто туда попадёт?
— Только те, у кого допуск выше секретного. Генералы, высокопоставленные чиновники, может, кто-то из академиков. Обычным смертным туда путь заказан.
Жуковский встал, прошёлся по кабинету.
— Значит, это тупик?
— Не обязательно. — Ларин сложил записку обратно в конверт. — Я попробую пробить через свои каналы, узнать, что это за объект, кто там работает. Может, удастся выйти на кого-то, кто подтвердит или опровергнет информацию. Но это займёт время.
— Сколько?
— Недели две, может, месяц.
Жуковский кивнул. Время шло, а следы остывали. Уже месяц прошёл с момента исчезновения. Если Селиверстов и правда в Томске, на объекте, то его там держат крепко. Шансы найти его стремятся к нулю. Но он не мог сдаться. Три человека пропали. Три семьи разрушены. Кто-то должен был ответить за это.
На следующий день он поехал в Академгородок и снова начал опрашивать людей. Может, кто-то слышал про Объект 47. Может, кто-то знал коллег Селиверстова, которые туда уезжали. Он обошёл несколько институтов, говорил с десятками учёных. Большинство качали головами, ничего не знали.
Но один человек, старый профессор из Института неорганической химии, вспомнил.
— Объект 47? — Он прищурился, вспоминая. — Да, слышал. Там в шестидесятых годах работал мой коллега. Уехал на год, вернулся постаревшим на десять лет. Говорил, что условия жуткие. Режим, изоляция, круглосуточная работа. Но тему не раскрывал, подписку давал. Потом спился, умер в семьдесят втором. Перед смертью бредил что-то про эксперименты, про аварии. Я тогда не придал значения, думал, алкоголь мозги разъел.
— Он говорил, где находится этот объект?
— Под Томском, в лесу, километрах в пятидесяти от города. Закрытый городок, на картах не отмечен. Попасть туда можно только на спецтранспорте, по пропускам. Даже письма оттуда не отправляли, только через цензуру.
Жуковский записал. Значит, записка не врёт. Объект существует. И если Селиверстов там, то вытащить его оттуда будет почти невозможно.
Он вернулся в РОВД и позвонил Ларину. Тот слушал молча, потом сказал:
— Я узнал ещё кое-что. В конце февраля из Москвы в Томск улетел военный самолёт. Рейс внеплановый, груз засекречен. В списке пассажиров двое мужчин, фамилии зачеркнуты.
— Может, это те самые, что приходили в институт?
— Когда именно?
— Двадцать седьмого февраля. На следующий день после публикации статьи.
Жуковский почувствовал, как всё сходится. Статья вышла. Селиверстов возмутился. В Москве забили тревогу. Прислали двоих разобраться. Те провели беседу, доложили наверх. Приняли решение. Изъять. Подготовили операцию. Пятнадцатого марта забрали троих, вывезли в лес, уничтожили документы. Потом на грузовике довезли до аэродрома, посадили в самолёт и увезли в Томск, на Объект 47.
Но одно не сходилось. Зачем брать Крылова и Тимофеева? Они не были руководителями проекта. Они просто выполняли указания Селиверстова. Почему их тоже забрали?
Жуковский задал этот вопрос Ларину.
— Свидетели, — ответил тот. — Они знали про провал эксперимента. Могли рассказать. Проще было забрать всех троих, чем оставлять хвосты. Это было жестоко, но логично.
Жуковский закрыл глаза. Три жизни, перечёркнутые одним росчерком пера. Ради отчётности, ради карьер чиновников, ради того, чтобы не признавать ошибки.
К маю в Академгородке пополз слух. Никто не знал, кто его запустил, но он передавался из уст в уста, обрастая подробностями. Говорили, что Селиверстова с коллегами видели в Томске, что они работают там на закрытом объекте, что всё в порядке, что скоро вернутся.
Жуковский услышал этот слух от Веры Костиной. Она пришла в РОВД взволнованная, глаза горели.
— Мне рассказала подруга из института катализа, — говорила она быстро. — Её муж, ездивший в командировку в Томск, встречался там с коллегами. Один из них обмолвился, что в их городке появились новые специалисты из Новосибирска. Физики. Трое. Работают над чем-то секретным, живут в закрытой зоне.
Жуковский записал контакты подруги, но надежды было мало. Слухи — это всегда искажённая информация. Передаётся через третьи руки, обрастая деталями, которых не было.
Он всё равно проверил. Позвонил мужу подруги, инженеру по фамилии Малышев. Тот подтвердил: слышал разговор в курилке местного НИИ. Коллега упомянул, что на объекте 47 появились новые сотрудники. Откуда — не уточнял. Имен не называл.
— А почему вы решили, что это новосибирцы? — спросил Жуковский.
— Ну, он сказал, что из Академгородка. Я так понял.
— Он точно сказал «Академгородок»?
Малышев замялся.
— Нет, точно не помню. Может, я сам додумал. Знаете, когда услышал про физиков, сразу подумал про Новосибирск. У нас тут все друг друга знают. Круг узкий.
Очередная ниточка оборвалась. Жуковский положил трубку. Слухи, домыслы, третья вода на киселе. Ничего конкретного. Но слух продолжал жить. К концу мая в институте уже открыто говорили: Селиверстов жив, работает в Томске, семье просто не разрешают сообщить.
Анна Селиверстова ухватилась за эту версию, как утопающий за соломинку. Она приходила к Жуковскому каждую неделю, спрашивала, проверял ли он информацию. Он отвечал честно: проверял, ничего не нашёл. Но она не верила. Хотела верить в другое.
— Игорь не мог просто так исчезнуть, — говорила она. — Он ответственный. Он бы нашёл способ передать весточку. Значит, его держат насильно. Значит, нужно требовать его освобождения.
Она написала письмо в ЦК КПСС. Потом в Верховный Совет. Потом в прокуратуру СССР. Ответы приходили одинаковые, формальные: «Ваше обращение рассмотрено. По факту исчезновения гражданина Селиверстова И. Б. ведётся расследование органами внутренних дел Новосибирской области. О результатах будете проинформированы дополнительно».
Жуковский читал эти ответы и понимал: наверху всё решено. Дело закроют, семьям выплатят пособие, троих объявят без вести пропавшими. Стандартная процедура. Бумажная машина перемелет всё, и через год никто не вспомнит.
Но в середине мая случилось нечто, что всколыхнуло застоявшееся расследование. Жуковского вызвал начальник РОВД, полковник Кравцов — грузный мужчина с жёстким взглядом и привычкой говорить короткими фразами.
— Дело Селиверстова снимаем с тебя, — сказал он без предисловий. — Передаём в КГБ. Приказ сверху.
— Почему?
— Не твоего ума дело. Собирай материалы, передавай Ларину и забудь про это дело. Понял?
Жуковский понял. Его отстранили. Значит, кто-то решил, что он копает слишком глубоко. Или наоборот — дело приняло такой оборот, что милиции там больше нечего делать.
Он собрал все протоколы, фотографии, записи, сложил в папку. Передал Ларину лично. Тот принял молча, даже не посмотрел в глаза.
— Это конец? — спросил Жуковский.
— Для тебя — да, — ответил Ларин. — Для дела — посмотрим.
Жуковский вышел из здания КГБ на Красном проспекте и закурил. Ветер трепал полы плаща, в лицо летела пыль. Он смотрел на прохожих, на троллейбусы, на серые здания. Где-то там, в этом городе, в этой стране, трое людей либо работали в неволе, либо лежали в безымянной могиле. А он больше ничего не мог сделать.
Но отпустить дело он не смог. По вечерам он приезжал в Академгородок, сидел в кафе «Под Интегралом», слушал разговоры учёных. Иногда подсаживался, заводил беседу. Спрашивал осторожно, невзначай: не слышали ли про Селиверстова? Не знают ли, где он может быть? Большинство отмахивались, не хотели говорить.
Но один раз ему повезло. Это был молодой физик из Института теплофизики по имени Андрей. Выпил лишнего, разговорился. Рассказал, что у него есть знакомый в Томске, который работает на Объекте 47. Связь с ним редкая, письма через цензуру, но иногда передают что-то через оказию.
— Он мне в апреле передал записку, — сказал Андрей, оглядываясь. — Написал, что у них там переполох. Привезли новую группу, человек пять-шесть. Разместили в отдельном корпусе, режим усиленный. Даже местным не разрешают общаться с ними. Говорят, что это специалисты по какому-то особому проекту.
— Он не говорил, откуда их привезли?
— Нет. Но он упомянул, что один из них — кандидат наук, фамилию не назвал, и что они недовольные, пытались требовать связи с семьями, но им отказали.
Жуковский почувствовал, как сердце застучало быстрее. Это могли быть они. Селиверстов, Крылов, Тимофеев и ещё кто-то. Пять-шесть человек. Может, из других институтов тоже забрали.
— Ты можешь связать меня со своим знакомым?
Андрей покачал головой.
— Нет, это опасно. Если узнают, что он болтает лишнее, его уволят. Или хуже. Прости, но я больше ничем помочь не могу.
Жуковский не настаивал. Записал имя физика, попрощался. Вышел на улицу. Уже стемнело, фонари зажглись. Он шёл по проспекту и думал: если Селиверстов действительно в Томске, на объекте 47, то как доказать это? Как выйти на него? Как вытащить оттуда?
На следующий день он поехал к Ларину. Тот встретил его холодно, не пригласил в кабинет, разговаривали в коридоре.
— У меня есть информация, — сказал Жуковский. — Селиверстов может быть в Томске, на Объекте 47. Есть свидетель, который слышал про новую группу специалистов.
— Слышал, — повторил Ларин. — Слухи, Жуковский. Я уже говорил тебе: слухи — не доказательства. Мы проверили Томск, запросили списки сотрудников Объекта 47. Нам ответили, что никаких новосибирцев там нет. Всё засекречено, но нам дали официальное опровержение.
— А если они врут?
— Тогда мы всё равно ничего не сделаем. У нас нет полномочий проверять закрытые объекты. Это зона ответственности военных и спецслужб. Мы туда не полезем.
— Значит, вы закрываете дело?
Ларин помолчал, потом сказал тихо:
— Да, закрываем. Официально — несчастный случай. Предположительно утонули в Обском водохранилище. Тела не обнаружены, поиски прекращены. Семьям выплатят компенсации, в институте повесят памятные доски. Всё.
Жуковский стоял и смотрел на него. Ларин отвёл взгляд.
— Я понимаю, что ты чувствуешь, — сказал майор. — Но система сильнее нас. Мы не можем её изменить. Мы можем только работать в её рамках. О рамках говорят: дело закрыто.
Жуковский развернулся и ушёл. Больше они не виделись. В конце мая дело официально закрыли. Постановление подписал прокурор области. Жуковский получил копию, прочитал сухие формулировки: «За отсутствием доказательств совершения преступления, в связи с невозможностью установления местонахождения пропавших, дело прекращено».
Он сложил бумагу, убрал в ящик стола. Рядом лежала фотография троих — Селиверстов, Крылов, Тимофеев — снятые на каком-то институтском празднике. Улыбаются, держат бокалы, живые. Жуковский закрыл ящик, вышел на улицу. Лето начиналось, тополиный пух летал в воздухе, дети бегали во дворах. Жизнь продолжалась. А трое людей либо работали в клетке на секретном объекте, либо уже стали прахом, развеянным по сибирским лесам. И никто никогда не узнает правды.
Но через неделю в его почтовом ящике появился ещё один конверт. Без марки, без обратного адреса. Внутри — одна фотография. Чёрно-белая, нечёткая, снятая издалека. На ней группа людей в рабочих халатах. Стоят у входа в какое-то здание. Лица размыты, но одного из них Жуковский узнал сразу: высокий, худой, в очках — Селиверстов.
На обороте фотографии была надпись карандашом: «Томск. Апрель 83-го. Они живы».
Жуковский сидел за столом и рассматривал фотографию под настольной лампой. Поворачивал её под разными углами, пытался разглядеть детали. Здание на заднем плане — стандартное советское кирпичное, трёхэтажное. Окна зарешечены. Вокруг — забор. Колючая проволока видна краем кадра. Люди в халатах — шестеро, может, семеро. Лица действительно размыты, но силуэт Селиверстова узнаваем: характерная сутулость, поза, руки в карманах халата.
Кто прислал это и зачем?
Жуковский достал увеличительное стекло, которое когда-то использовал для изучения отпечатков пальцев. Приблизил снимок. На груди одного из людей виднелась нашивка. Номер или буква — не разобрать. На заднем плане у входа в здание стоял человек в форме. Охранник, судя по позе. Погоны не видны, но форма явно военная. Жуковский перевернул фотографию ещё раз.
Надпись карандашом была сделана твёрдой рукой, буквы ровные. Почерк незнакомый. Он попытался вспомнить почерки всех, кого опрашивал за эти месяцы: Анны Селивёрстовой, Лидии Петровны, Коплуна, Берёзкина. Ни с кем не совпадало. Значит, кто-то новый. Кто-то, кто имел доступ к этой фотографии и решил передать её ему. Он спрятал снимок в нагрудный карман и поехал в Академгородок.
Надо было показать фотографию Анне Селивёрстовой. Пусть посмотрит, узнает ли мужа. Она жила теперь одна, похудела, постарела на десять лет. Открыла дверь, увидела Жуковского и замерла.
— Вы что-то нашли?
Он протянул фотографию. Анна взяла её дрожащими руками, поднесла к свету. Смотрела долго, губы шевелились. Потом закрыла лицо ладонями и заплакала. Жуковский стоял в прихожей, ждал. Она опустила руки, вытерла слёзы.
— Это он, — сказала она хрипло. — Я узнаю. Вот здесь видите, как он стоит? Всегда так стоял, когда задумывался. И очки эти, круглые, я ему покупала в прошлом году. Это точно Игорь.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
— Где это снято?
— Не знаю точно. Предположительно, в Томске, на закрытом объекте.
Анна сжала фотографию в руках.
— Значит, он жив. Значит, я была права. Его держат там против воли.
— Мы не знаем этого наверняка.
— Я знаю, — она повысила голос. — Игорь никогда не оставил бы меня без вести. Никогда. Если он не выходит на связь, значит, ему не дают.
— Вы должны туда поехать, найти его, вытащить.
Жуковский покачал головой.
— Я не могу. Дело официально закрыто. Меня отстранили. Если я поеду в Томск самовольно, меня уволят. Или хуже.
— А если не поедете, мой муж так и останется там пленником!
Она кричала, но он не мог ей помочь. Он взял фотографию обратно, попрощался и ушёл. Анна кричала ему вслед с лестничной площадки, но он не обернулся.
Вечером он снова изучал снимок. Пытался понять, кто мог его сделать. Кто-то из охраны объекта? Маловероятно, слишком рискованно. Кто-то из сотрудников? Возможно. Но зачем тогда отправлять именно ему, простому оперуполномоченному райотдела? Почему не в Москву, не в прокуратуру? Может, потому что знали: наверху всё замято, а он — единственный, кто ещё интересуется этим делом, кто не отпустил его.
На следующий день он поехал в архив КГБ. Формально у него не было права запрашивать материалы закрытого дела, но он знал архивариуса, Зинаиду Михайловну, пожилую женщину, которая работала там с незапамятных времён. Принёс ей коробку конфет, поговорил о погоде, о внуках, потом осторожно спросил:
— Зинаида Михайловна, а дело Селивёрстова случайно не попадалось вам? Говорят, его в архив сдали.
Она посмотрела на него поверх очков.
— Попадалось. Только оно под грифом. Без разрешения не дам.
— А если просто посмотреть? Не выносить, не копировать. Просто полистать.
Она помолчала, потом вздохнула.
— Ты же понимаешь, что это опасно. Если узнают, мне пенсию отберут.
— Никто не узнает.
Она ушла в хранилище, вернулась через десять минут с папкой, положила на стол.
— Пять минут. И чтобы я тебя здесь не видела.
Жуковский открыл папку. Внутри были все материалы: протоколы допросов, фотографии, заключения экспертов. И ещё несколько документов, которых он раньше не видел. Справка из Москвы, датированная 20 марта 83-го года. Гриф «Совершенно секретно». Текст короткий:
«По указанию Комитета сотрудники Института ядерной физики СО АН СССР Крылов Д.П. и Тимофеев О.А. направлены для выполнения специального задания на объект Министерства среднего машиностроения. Срок командировки до особого распоряжения. Контакты с семьями ограничены в связи с режимом секретности. Начальник 3-го управления КГБ СССР генерал-лейтенант Суворов».
Жуковский перечитал три раза. Значит, его версия подтвердилась. Их действительно забрали. Официально, по приказу. Отправили на объект Минсредмаша. Это атомная промышленность, закрытые города, режимные зоны. И держат там без права переписки. Он хотел сфотографировать документ, но Зинаида Михайловна вернулась.
— Всё, время вышло. Убирай.
Жуковский закрыл папку, вернул ей. Вышел на улицу. В голове крутились мысли: «Официальный приказ. Генерал-лейтенант. Минсредмаш». Это уже не похищение, это государственная операция. И бороться с ней бесполезно. Но он не мог остановиться. Вечером написал письмо в Министерство среднего машиностроения СССР, изложил ситуацию, попросил разъяснить судьбу троих учёных, отправил заказным письмом.
Ответ пришёл через три недели. Формулировка была краткой: «По вашему запросу сообщаем, что информация о местонахождении и деятельности граждан Селивёрстова И.В., Крылова Д.П., Тимофеева О.А. является государственной тайной и разглашению не подлежит. Обращение принято к сведению». Жуковский скомкал письмо и выбросил в мусорное ведро. Тупик. Абсолютный, непробиваемый тупик.
Осенью 83-го года в его почтовом ящике появилось ещё одно письмо, без обратного адреса, отправленное из Москвы. Внутри одна фраза, написанная печатными буквами: «Они живы. Искать бесполезно. Молчите, и они останутся живы».
Жуковский показал письмо Анне Селивёрстовой. Она прочитала, побледнела.
— Что это значит?
— Это значит, что кто-то следит за нами. Кто-то знает, что вы продолжаете писать письма, что я продолжаю искать. И предупреждает: остановитесь или будет хуже.
— Хуже для кого? Для нас или для них?
— Для них.
Анна сжала письмо в руках.
— Значит, если я буду молчать, Игорь будет жить?
— Возможно. Но это не гарантия.
Она заплакала. Жуковский сидел рядом, не знал, что сказать. Потом она вытерла слёзы, выпрямилась.
— Я буду молчать, — сказала она. — Если это единственный способ сохранить ему жизнь, я буду молчать. Но вы запомните это письмо. Сохраните его. Может, когда-нибудь оно пригодится.
Жуковский взял письмо, спрятал в папку вместе с фотографией. Папка лежала у него дома, в шкафу, за стопкой старых учебников. Он больше не открывал её, но знал, что она там, и что когда-нибудь, может быть, правда всплывёт.
Годы шли. Жуковский работал, расследовал другие дела, получал награды. Иногда вспоминал про Селивёрстова, иногда ездил в Академгородок, заходил в кафе под Интегралом, слушал разговоры. Но про троих пропавших уже никто не говорил. Их забыли. В институте повесили мемориальные доски: «Погибли при исполнении служебных обязанностей». Семьям платили пенсию по потере кормильца. Всё было тихо, спокойно, официально. А письма больше не приходили.
Двадцать лет спустя Жуковский вышел на пенсию. Майор в отставке, с медалями и благодарностями, с квартирой в центре Новосибирска и внуками, которые приезжали на каникулы. Жизнь сложилась, как у многих. Но папка со старым делом всё ещё лежала в шкафу. Он не выбрасывал её, хотя жена несколько раз предлагала навести порядок, избавиться от хлама.
В 2003 году, когда многие архивы КГБ начали рассекречивать после распада Союза, он решил попробовать ещё раз. Написал запрос в Федеральную службу безопасности, управление по Новосибирской области. Попросил предоставить доступ к материалам дела Селивёрстова. Через полгода пришёл ответ: дело частично рассекречено, можно ознакомиться в читальном зале архива.
Жуковский приехал в серое здание на окраине города, показал паспорт, заполнил бланки. Его проводили в маленькую комнату с одним столом и лампой. Принесли папку. Он открыл её дрожащими руками. Внутри были те же протоколы, те же фотографии, которые он видел двадцать лет назад. Но в конце папки обнаружился ещё один документ, которого раньше не было. Лист бумаги с грифом «Совершенно секретно», датированный 15 марта 2002 года. Он начал читать. Текст был коротким, но каждое слово било как молот:
«По результатам служебной проверки установлено: граждане Селивёрстов И.В., Крылов Д.П., Тимофеев О.А. в период с 15 марта 1983 года по 27 августа 1989 года находились на объекте номер 47 Минсредмаша СССР в городе Северске, Томской области. Выполняли работы по специальному заданию в рамках программы разработки новых типов ядерных установок. Контакты с внешним миром были ограничены приказом по режиму. В августе 1989 года в связи со сворачиванием программы все трое были переведены на работу в закрытое административно-территориальное образование Железногорск, Красноярского края. Дальнейшая судьба неизвестна. Документы о местонахождении после августа 89-го года отсутствуют».
Жуковский отложил лист и закрыл глаза. Значит, они действительно были живы, по крайней мере до 89-го. Шесть лет в Северске, потом перевод в Железногорск, а дальше след обрывался. Он перевернул страницу. На последнем листе была приписка, сделанная от руки неразборчивым почерком. Дата — март 2002 года. Текст: «Операция завершена успешно. Переброска состоялась 15 марта 83-го. Дальнейшее сопровождение по линии ГРУ. Подробности в архиве Генерального штаба. Доступ ограничен».
Жуковский сидел и смотрел на эту приписку. ГРУ. Генеральный штаб. Значит, это была не просто изоляция учёных. Это была военная операция. Переброска специалистов на секретные объекты для выполнения задач, о которых даже КГБ знал не все. И архив генштаба до сих пор закрыт. Туда обычному человеку не попасть никогда. Он закрыл папку, вернул её сотруднику архива. Вышел на улицу. Весна была ранняя, снег уже почти сошёл, по тротуарам бежали ручьи. Он шёл медленно, опираясь на трость, которую начал носить после операции на колено.
В голове крутились мысли. Что стало с ними дальше? Работали ли они до конца дней на закрытых объектах? Или их отпустили когда-то, дали другие имена, переселили в другие города? Или всё закончилось совсем иначе?
Вечером он позвонил Анне Селивёрстовой. Нашёл её номер через справочную. Она всё ещё жила в той же квартире на улице Ильича. Голос у неё был старческий, хриплый.
— Анна Петровна, это Жуковский. Помните меня?
Долгая пауза. Потом:
— Помню. Вы что-то узнали?
— Да. Они были живы до 89-го года. Работали на закрытых объектах. Потом след теряется.
Она молчала, потом тихо сказала:
— Значит, я все эти годы была права. Он не бросил меня. Его просто не отпускали.
— Да.
— А сейчас? Он жив?
— Не знаю. Документов нет. Может быть, жив, может быть, нет. Но если жив, то ему уже за семьдесят. И вряд ли он вернётся.
Анна заплакала в трубку. Жуковский слушал её рыдания и не знал, что сказать. Потом она успокоилась, вытерла слёзы, судя по звукам.
— Спасибо, — сказала она. — Спасибо, что не забыли, что искали. Хоть теперь я знаю правду.
Он положил трубку и сел у окна. За стеклом темнело, зажигались огни города. Где-то там, в этой огромной стране, может быть, живёт Игорь Селивёрстов. Под другим именем, с другой биографией. Работает на пенсии садовником или сторожем. Или лежит в безымянной могиле на территории какого-то режимного объекта, куда даже родственников не пускают. Никто никогда не узнает точно.
Жуковский достал из шкафа старую папку, открыл её, посмотрел на фотографию троих учёных — молодые, улыбающиеся, с бокалами в руках. Живые. Закрыл папку и убрал обратно. Пусть лежит. Может быть, когда-нибудь кто-то другой продолжит поиски. Или архивы откроют полностью, и правда всплывёт сама. А может, эта история так и останется загадкой, одной из тысяч, которыми полна советская эпоха.
Дело о пропаже троих учёных в Академгородке в 1983 году официально считается закрытым. Тела не найдены, виновные не установлены, причины исчезновения не выяснены. Только старая папка в шкафу у бывшего оперуполномоченного хранит обрывки правды, которую никто не хочет слышать.