Комсомольское собрание, 1981 год. Крылов выступил с критикой распределения премий. Сказал, что деньги идут не тем, кто работает, а тем, кто умеет писать отчёты. Его осадили, но осадок остался.
Жуковский кивнул и перешёл к делу Тимофеева. Родился в 1956 году в Ленинграде. Отец — рабочий судоверфи, мать — продавец. Среднее специальное образование — техникум приборостроения. Работал на заводе, потом переехал в Новосибирск в 1978 году. Устроился в институт лаборантом, через год перевёлся в техники. Холост. Характеристики ровные. Но есть вкладка «Дело 1979 года». Жуковский развернул её.
Протокол допроса от 23 августа 1979 года. Тимофеев вызван в органы в связи с подозрением в контактах с иностранными гражданами.
— С кем вы встречались в Ленинграде в июле 79-го?
— Со студентами из Финляндии. Они приехали на конференцию по физике, я помогал им с переводом.
— Вы передавали им какие-либо материалы?
— Нет, только разговаривали о науке.
Дело закрыли за отсутствием состава преступления. Но в резолюции было написано: «Рекомендовать установить негласное наблюдение».
— За ним следили? — спросил Жуковский.
— Год следили. Ничего не нашли. Потом сняли наблюдение. Человек оказался чистым. Но карточка в картотеке осталась.
Жуковский перелистал страницу. Дальше шёл список контактов Тимофеева. Имена, адреса, даты. Большинство — коллеги по институту. Но одно имя выделялось: Юхани Лайтенен, студент университета Хельсинки. Адрес в Финляндии, переписка с июля по октябрь 1979 года. Потом переписка оборвалась.
— Этот Лайтенен, кто он?
— Студент-физик, — ответил Ларин. — Мы проверяли через наших в Хельсинки. Обычный парень, никаких связей с разведками. Учился, потом работал в университете. Сейчас, кстати, преподает там же. Никуда не выезжал, в СССР не приезжал.
— А если Тимофеев возобновил с ним контакт?
— Мы проверили. Телефонные переговоры, почту — ничего. За последние три года Тимофеев ни разу не звонил за границу, не отправлял писем. Чист.
Жуковский закрыл папку. Ларин затушил сигарету, налил чай из термоса.
— Теперь версии, — сказал он. — Их три. Первая — побег. Трое решили сбежать на Запад, прихватив документы. Вторая — похищение. Их кто-то выкрал, возможно, иностранная разведка. Третья — несчастный случай. Пошли куда-то втроём, случилось что-то, погибли. Какая вам нравится?
Жуковский подумал. Первая не подходит. Если бы готовили побег, оставили бы следы: билеты, связь с кем-то, деньги. А тут ничего. Машина осталась, куртки остались, документы дома. Вторая — возможно, но странно. Как их могли выкрасть втроём, да ещё в Академгородке, где полно народу? Третья — может быть. Но куда они могли пойти в пятницу вечером?
— Вот именно, — Ларин кивнул. — Я склоняюсь ко второй версии. Похищение. Организованное, профессиональное. Возможно, с участием кого-то из своих.
— Кого?
— Не знаю. Может, кто-то из коллег. Может, кто-то из военных. У них же была связь с заказчиком, Министерством обороны. Туда ездили, отчитывались. Может, кто-то из тех структур решил их переманить или убрать?
Жуковский нахмурился.
— Зачем убирать?
— Если эксперимент провалился, если они знали что-то лишнее, если кто-то хотел замести следы.
Это звучало параноидально, но Жуковский не мог отмахнуться. Советская система работала по своим законам, и иногда люди исчезали просто потому, что становились неудобными. Он допил чай, встал.
— Что делать дальше?
— Продолжайте копать, — сказал Ларин. — Опрашивайте всех, кто их знал. Ищите зацепки. А я попробую пробить через свои каналы. Может, кто-то из военных что-то знает.
Жуковский вышел на улицу. День был серым, снег падал медленно, большими хлопьями. Он сел в машину и поехал обратно в институт. Надо было поговорить с коллегами Селиверстова. Может, кто-то видел что-то странное в последние дни перед исчезновением.
В институте его встретила Вера Костина. Она сидела в лаборатории номер 12, перебирала бумаги. Лицо бледное, глаза красные.
— Вы что-то нашли? — спросила она.
— Пока нет, — ответил Жуковский. — Но мне нужна ваша помощь. Вспомните, пожалуйста, последние недели перед исчезновением. Может, Селиверстов говорил что-то необычное? Или кто-то приходил в лабораторию?
Вера подумала.
— Приходили. За неделю до исчезновения. Двое мужчин в гражданском. Сказали, что из Москвы, из министерства. Закрылись с Селиверстовым в кабинете, разговаривали часа два. Потом ушли. Селиверстов вышел мрачный, ничего не объяснил.
— Вы их видели?
— Да. Один высокий, седой, лет пятидесяти. Второй помоложе, полный, в очках.
— Имена называли?
— Нет.
Жуковский записал: двое из Москвы, за неделю до исчезновения. Это могло быть важно.
— А ещё что-нибудь?
Вера помолчала.
— Селиверстов в последние дни был странный. Нервный. Курил больше обычного. Несколько раз видела, как он сидел у окна и просто смотрел в пустоту. А однажды застала его в лаборатории поздно вечером, когда все уже ушли. Он что-то сжёг в раковине. Бумаги, кажется. Я спросила, что случилось. Он ответил, что всё нормально, просто уничтожает черновики.
Жуковский выпрямился.
— Когда это было?
— В четверг, за день до исчезновения.
Жуковский вернулся в РОВД и позвонил Ларину. Тот приехал через полчаса, выслушал про людей из Москвы и про сожжённые бумаги молча, только кивал. Потом достал блокнот, записал.
— Седой, высокий и полный в очках, — повторил он. — Это может быть кто угодно. Из министерства приезжают регулярно, проверяют темы. Но то, что Селиверстов сжёг бумаги накануне, — это серьёзно. Значит, он готовился. К чему?
— Может, к побегу, — предположил Жуковский.
— Или к встрече с кем-то, кому нельзя было оставлять следы, — парировал Ларин. — Слушайте, мне надо проверить одну вещь. Дайте мне день. А вы пока поработайте с окружением. Поговорите с соседями, с друзьями. Может, кто-то видел что-то подозрительное в те дни.
Жуковский кивнул. Ларин ушёл, а он сел писать план. Соседи Селиверстова, соседи Крылова, соседи Тимофеева. Коллеги по шахматному клубу, продавцы в магазинах, где они бывали. Кто-то должен был что-то заметить.
Он начал с дома Селиверстовых. Улица Ильича, четвёртый этаж, квартира номер 27. Соседка слева, Нина Фёдоровна, пенсионерка, открыла дверь сразу, как только он позвонил. Лицо любопытное, глаза живые.
— Вы про Селиверстова? — спросила она, не дожидаясь вопроса. — Я уже милиционеру рассказывала. В субботу утром видела машину у подъезда, чёрную. Двое мужчин вышли, поднялись наверх. Минут через десять спустились. Один из них нёс папку. Большую, кожаную.
— Вы их запомнили?
— Ну, не очень. Один был в шляпе, второй в кепке. Лица не разглядела, далеко стояла. Но машина точно была государственная, номера помню. Начинались на МО, московские.
Жуковский записал: московские номера, папку вынесли. Значит, забрали что-то из квартиры — документы или что-то ещё.
— А Анна Селиверстова была дома?
— Не знаю, я её не видела. Может, спала ещё. Рано было.
Жуковский поднялся к Анне. Она открыла дверь в халате, глаза опухшие от слёз. Впустила молча, прошла на кухню. Жуковский сел напротив.
— Анна Петровна, в субботу утром к вам кто-то приходил? Двое мужчин?
Она кивнула.
— Приходили. Сказали, что из института, что им нужны документы Игоря. Я дала. Они взяли папку из его кабинета и ушли.
— Какие документы?
— Не знаю. Папка была заперта на замок, я никогда её не открывала. Игорь говорил, что там рабочие материалы, расчёты.
— Они показали удостоверение?
Анна замялась.
— Нет, я не спросила. Думала, что раз из института, значит, свои.
Жуковский почувствовал, как холод пополз по спине. Двое незнакомых людей забрали документы, и никто не проверил, кто они такие. Если это были сотрудники КГБ, почему они не предъявили удостоверение? А если не КГБ, то кто?
— Вы их можете описать?
— Один высокий, седой, лет пятидесяти. Второй помоложе, полный, в очках. Оба в тёмных пальто.
Те же самые, что приходили в институт. Жуковский встал, попрощался и вышел. На улице он остановился, закурил. Картина начинала складываться. Двое из Москвы приезжают в институт, разговаривают с Селиверстовым, он после этого нервничает, сжигает бумаги. Потом исчезает. А в субботу те же двое приходят к нему домой и забирают документы. Но если они из КГБ или из министерства, почему не показывают удостоверение? И почему не говорят жене, куда делся её муж?
Он поехал к Крылову. Морской проспект, старый деревянный дом. Лидия Петровна встретила его на пороге, лицо осунувшееся, руки дрожат.
— К вам кто-то приходил после исчезновения Дениса? — спросил Жуковский.
— Нет, никто.
— А в последние дни перед исчезновением? Может, звонили, приходили?
Лидия Петровна подумала.
— В четверг вечером звонили. Я трубку взяла. Мужской голос спросил Дениса. Я позвала. Он поговорил минут пять. Потом положил трубку. Я спросила, кто это был. Он ответил, что коллега по работе. Но голос был незнакомый. Не из тех, кто обычно звонил.
— Денис ничего не сказал после разговора?
— Сказал, что завтра задержится на работе, что у них какая-то встреча. Встреча в пятницу.
Жуковский записал. Значит, их кто-то вызвал. Может, те самые двое из Москвы?
Он поехал в общежитие Тимофеева. Комендант, та же полная женщина, встретила его без энтузиазма.
— Опять вы? Я же говорила, что ничего не знаю.
— А соседи его знают что-нибудь?
— Соседи? Один сейчас дома. Виктор Лапшин. Живёт в комнате 43, напротив Тимофеева.
Жуковский поднялся на третий этаж, постучал в дверь. Открыл парень лет двадцати пяти в майке и тренировочных штанах. Спортивный, с короткой стрижкой.
— Виктор Лапшин?
— Да.
— Я из милиции. Хочу спросить про Олега Тимофеева. Вы его знали?
— Знал. Мы иногда виделись, разговаривали. Он тихий был, не шумел. Книжки читал, музыку слушал.
— А в последнее время он не вёл себя странно?
Виктор подумал.
— Вообще-то да. За неделю до исчезновения он встречался с кем-то во дворе. Поздно вечером, часов в одиннадцать. Я курить вышел, увидел его. Стоял возле скамейки, разговаривал с мужчиной. Мужчина был в шляпе, лица не разглядел. Разговаривали минут десять. Потом мужчина ушёл, а Олег вернулся в общежитие.
— В какой день это было?
— В среду. Точно помню, потому что на следующий день у меня экзамен был.
Среда. За два дня до исчезновения. Жуковский записал.
— А Олег после этого что-то говорил?
— Нет. Вообще молчал. Я его на следующий день встретил в коридоре, поздоровался, он даже не ответил. Прошёл мимо, как будто не видел.
Жуковский поблагодарил и спустился вниз. Картина становилась яснее. Кто-то готовил исчезновение заранее: встречался с Тимофеевым, звонил Крылову, приезжал к Селиверстову. А потом в пятницу вечером забрал их всех троих. Но кто и зачем?
Вечером он встретился с Ларином в той же конспиративной квартире. Ларин выглядел усталым, под глазами тёмные круги.
— Я пробил через Москву, — сказал он. — Никаких официальных проверок в институте в феврале не было. Министерство не посылало никого. Значит, эти двое — самозванцы. Или работают вне официальных структур.
— ГРУ? — предположил Жуковский.
— Возможно. Или вообще кто-то частный. Есть структуры, которые работают напрямую с ЦК, минуя министерство. Закрытые проекты, специальные задачи. Туда набирают людей, переводят их в режим полной секретности, семьям ничего не говорят, просто исчезают.
— Вы думаете, Селиверстова и остальных забрали на какой-то секретный объект?
— Думаю, это одна из версий. Может, их эксперимент дал неожиданный результат, что-то важное для обороны? И кто-то решил изолировать их, чтобы продолжить работу в закрытых условиях.
Жуковский задумался. Это звучало логично. Но тогда почему не предупредили семьи? Почему такая спешка? И почему Селиверстов сжёг бумаги?
— А если он сопротивлялся? — спросил Жуковский. — Что, если его заставили?
Ларин кивнул.
— Тогда это уже не перевод, а похищение. И это меняет всё.
Первого апреля, когда снег начал таять и обнажились проталины, в лесополосе за Кольцово нашли блокнот. Грибник по фамилии Шмаков, местный пенсионер, ходил искать первые подснежники для жены и наткнулся на обгоревшие листы бумаги под старой берёзой. Принёс в сельсовет, там позвонили в милицию. Жуковский приехал через час вместе с экспертом-криминалистом.
Блокнот был стандартный, общететрадный, в клетку. Обложка наполовину сгорела. Страниц осталось около двадцати, все исписаны формулами, графиками, схемами. Почерк мелкий, торопливый. Эксперт осмотрел находку, сфотографировал, упаковал в пакет. Жуковский стоял рядом и смотрел на место, где лежал блокнот. Вокруг — следы костра, пепел, обгоревшие ветки. Кто-то жёг здесь бумаги, но не довёл дело до конца. Может, испугался, что заметит дым. Может, просто спешил.
— Давно это было? — спросил Жуковский у эксперта.
— Недели две-три, не больше. Снег лежал до конца марта, а костёр явно разводили по снегу, следы видны. Значит, где-то в середине марта.
Жуковский кивнул. Середина марта — как раз время исчезновения. Он осмотрелся. Лес был редким, берёзы и сосны, между ними просеки. Метров в пятидесяти виднелась просёлочная дорога, укатанная грузовиками. Жуковский подошёл, присел на корточки. На грунте, уже подтаявшем, были видны следы шин. Широкие, глубокие. Явно не легковушка. Грузовик или военная техника.
— Замерьте, — сказал он эксперту, — и сделайте слепки, если успеете. Снег окончательно сойдёт, ничего не останется.
Эксперт кивнул и принялся за работу. Жуковский вернулся к месту костра, обошёл его по кругу. Ничего больше не нашёл. Ни одежды, ни документов, ни других вещей. Только блокнот и пепел.
В РОВД почерковед подтвердил: блокнот принадлежал Денису Крылову. Записи датированы февралём — мартом 1983 года. Формулы относились к теме «Перспектива-7». Это подтвердил Березкин, которого вызвали для опознания. Он перелистал уцелевшие страницы, побледнел.
— Это рабочие расчёты, — сказал он тихо. — Крылов вёл такой блокнот параллельно с официальным журналом. Записывал туда свои идеи, наброски. Но как он оказался в лесу?
— Вот это и надо выяснить, — ответил Жуковский.
Вечером он снова встретился с Лариным. Тот изучил блокнот, ничего не сказал, только хмыкнул.
— Уничтожали следы, — констатировал он. — Жгли документы, но не успели или не смогли довести до конца. Блокнот вывалился из огня, остался. Это подтверждает версию с принудительным изъятием. Их забрали, вывезли в лес, заставили отдать все материалы, потом сожгли их на месте.
— А самих?
Ларин пожал плечами. Либо увезли дальше, либо… Он не договорил. Жуковский понял без слов. Либо убили и закопали там же. Но тогда почему нет тел? Лес обыскали, прочесали участок в радиусе километра от места находки. Ничего. Никаких могил, никаких следов насилия. Только блокнот и костёр.
— Надо искать дальше, — сказал Ларин. — Организуйте ещё одну проверку. С собаками, с сапёрами. Может, закопали глубоко.
Жуковский кивнул. Но внутри у него росло ощущение, что тела они не найдут. Что всё это — постановка. Что блокнот оставили специально, чтобы направить следствие по ложному следу.
На следующий день он вернулся в Кольцово и начал опрашивать местных жителей. Большинство ничего не видели, не слышали, но одна женщина, Зинаида Борисовна Сухова, жившая на окраине посёлка в покосившемся деревянном доме, вспомнила странное.
— В ночь с пятницы на субботу, — сказала она, наливая Жуковскому чай из закопчённого чайника, — я проснулась от шума. Часа в два ночи, может, позже. Выглянула в окно. По дороге едет грузовик. Крытый, тентом обтянут. Без фар, только габариты горят. Едет медленно, метров двадцать в час, не больше.
— Военный?
— Похоже. Кабина как у «Урала», большая. Но номеров не разглядела, темно было. Ехал в сторону леса. Туда, где теперь ваши находки. Утром я туда не ходила. Снег прошёл к рассвету, всё замело. Думала, померещилось.
— Вы раньше видели такие грузовики здесь?
— Нет. Тут вообще машины редко ездят, дорога плохая. Только местные на тракторах, да охотники иногда.
Жуковский записал: грузовик ночью, без фар, в сторону леса. Это уже зацепка. Он спросил у Зинаиды Борисовны, не видел ли кто-нибудь ещё из соседей. Она покачала головой.
— Соседи далеко, ближайшие метров триста. А в ту ночь все спали, морозная была, в домах сидели.
Жуковский поблагодарил и уехал. В РОВД он составил запрос в военкомат и во все близлежащие воинские части. Нужно было выяснить, чей грузовик ездил в ту ночь по просёлочным дорогам за Кольцово. Ответы пришли через неделю. Все части отрицали какое-либо передвижение техники в ночь с 14 на 15 марта. Журналы выездов проверены, приложены копии. Всё чисто.
Жуковский позвонил Ларину.
— Они врут, — сказал он. — Или кто-то использовал технику без оформления.
— Или техника вообще не военная, — ответил Ларин. — Гражданский грузовик, перекрашенный под военный. Или арендованный где-то. Проверьте автобазы, строительные организации. Может, кто-то брал технику в аренду в те дни?
Жуковский проверил. Ничего. Ни одна организация не выдавала грузовики 14 марта.
К середине апреля следствие фактически остановилось. Жуковский сидел в своём кабинете и перечитывал протоколы. Все нити вели в никуда. Двое неизвестных из Москвы, которых никто не мог опознать. Грузовик, которого не существовало в документах. Блокнот, сожжённый в лесу. И трое пропавших, которых никто не видел после пятницы вечера. Он достал сигареты, закурил.
В дверь постучали. Вошла Вера Костина. Лицо бледное, в руках свёрнутая газета.
— Можно? — спросила она.
— Заходите.
Она села напротив, положила газету на стол.
— Я хотела отдать вам это. Нашла в лаборатории, в столе Селиверстова. Не знаю, важно это или нет, но мне показалось странным.
Жуковский развернул газету. Это была «Правда» от 28 февраля 1983 года. Первая полоса, передовицы, статьи о пятилетке, фотография генсека. Ничего примечательного. Он перевернул страницу. На третьей полосе, в нижнем углу, была небольшая заметка. Заголовок: «Успехи советской науки». Текст короткий.
«В Институте ядерной физики СО АН СССР завершён очередной этап работ по теме фундаментальных исследований в области физики высоких энергий. Коллектив учёных под руководством кандидата наук Селиверстова И. В. получил важные результаты, открывающие новые перспективы в данной области. Работа будет продолжена в текущем году».
Жуковский перечитал заметку дважды, потом посмотрел на Веру.
— Это обычная статья, их публикуют регулярно, когда институт отчитывается.
— Знаю, — сказала Вера, — но посмотрите на край газеты.
Жуковский пригляделся. В углу, рядом с заметкой, была проставлена дата шариковой ручкой — 28 февраля. И ниже мелким почерком: «Не должны были печатать».
Жуковский почувствовал, как учащается пульс. Селиверстов пометил статью. Написал, что её не должны были печатать. Почему? Что в ней было такого?
— Вы знаете, кто писал эту заметку? — спросил он у Веры.
— Нет. Обычно пресс-службы института готовят такие материалы, отправляют в газету. Но кто конкретно писал, не знаю.
Жуковский встал, взял газету.
— Спасибо. Это может быть важно.
Вера ушла, а он снова уставился на заметку. «Не должны были печатать». Значит, публикация была не санкционированной? Или раскрывала что-то, что нужно было держать в секрете? Он позвонил в пресс-службу института, попросил связать с ответственным за публикацию. Ему ответили, что материал готовил сам директор Макаров, согласовывал с Москвой, с министерством, всё по правилам. Но если всё по правилам, почему Селиверстов написал, что не должны были печатать?
Жуковский закурил вторую сигарету. Может, Селиверстов был против публикации? Может, считал, что результаты нужно держать в секрете? А кто-то сверху решил иначе. Он позвонил Ларину, рассказал про газету. Тот молчал минуту, потом сказал:
— Встречаемся. Срочно.
Ларин приехал в тот же вечер. Они встретились не в конспиративной квартире, а в служебной машине, припаркованной на пустыре за Академгородком. Стемнело уже, фонарей поблизости не было, только огни посёлка мерцали вдалеке. Ларин сел на заднее сиденье, Жуковский рядом с ним. Майор достал термос, налил два стакана кофе. Руки его дрожали.
— Я узнал кое-что, — сказал он, не глядя на Жуковского. — Неофициально. От человека, которому доверяю. Тема «Перспектива-7» — это не просто фундаментальное исследование. Это разработка нового типа ускорителя для военных нужд. Конкретно для создания компактной установки, которая могла бы работать на подводных лодках или в мобильных комплексах. Прорывная технология. Если бы заработала, мы получили бы преимущество перед американцами на годы вперёд.
Жуковский отпил кофе. Горячий, горький, с привкусом железа.
— И что пошло не так?
— Эксперимент провалился. — Ларин затянулся сигаретой. — В конце февраля Селиверстов со своей группой проводил финальные испытания установки. Что-то пошло не так. Точных данных нет, но говорят, что произошёл выброс энергии. Небольшой, локальный, но достаточный, чтобы вывести оборудование из строя. Никто не пострадал, но результат эксперимента оказался отрицательным. Селиверстов написал отчёт, в котором признал неудачу и рекомендовал закрыть тему.
— А Москва?
— Москва не согласилась. Слишком много денег вбухали, слишком большие надежды. Наверху решили, что Селиверстов ошибся, что надо продолжать. И тут выходит эта статья в газете. О важных результатах, о новых перспективах. Селиверстов прочитал её и понял: его отчёт проигнорировали. Более того, его успех сфабриковали на бумаге.
Жуковский нахмурился.
— Зачем?
— Для отчётности, для начальства. Чтобы показать, что деньги не зря потрачены. Такое случается сплошь и рядом. Проект проваливается, но на бумаге — успех. Все довольны, премии получены, карьеры не пострадали. А учёный, который кричит, что король голый, становится проблемой.
— Селиверстов был такой проблемой?
— Думаю, да. Он принципиальный человек. Честный. Не из тех, кто будет молчать ради премии. Вполне мог начать поднимать шум, писать письма, требовать пересмотра. А это никому не нужно.
Жуковский допил кофе, помял пустой стакан в руке.
— Значит, его убрали? Вместе с коллегами?
Ларин покачал головой.
— Не убрали. Переместили. Изолировали. Отправили туда, где он не сможет никому рассказать правду. Закрытый объект, режимный город, может, даже шарашка. Такие места ещё существуют, хоть и не в том виде, что при Сталине. Туда забирают людей, которые нужны, но неудобны. Работают годами без права переписки, без контактов с внешним миром. Семьям говорят, что командировка, что секретность. А на деле — пожизненная ссылка с рабочим столом и формулами.
Жуковский молчал. Картина складывалась пугающая, но логичная. Селиверстов увидел публикацию, понял, что его используют, и решил протестовать. Ему намекнули, что лучше не надо. Он не послушал. Тогда пришли двое из Москвы, провели разговор. Серьёзный. Может, угрожали, может, обещали что-то. Селиверстов продолжал сопротивляться, жёг документы, готовился к худшему. А в пятницу его вместе с Крыловым и Тимофеевым забрали. Вывезли ночью, увезли на грузовике.
Продолжение следует...