День Димы начинался и заканчивался одинаково: пробуждение под звук будильника, быстрый завтрак под тихое перешептывание детей, работа, возвращение домой, ужин в почти полной тишине, если не считать вопросов Юры о космосе и рассказов Юли о садике. Потом — сон в одной постели с женщиной, которая когда-то была его любимой, а теперь стала просто Дашей, мамой его детей и соратницей по быту. Они постепенно отдалились, как два дрейфующих континента.
Звонок Толика прозвучал как выстрел посреди этой беспросветности. Голос из другой реальности, наполненной дешёвым портвейном, бессонными подготовками к сессии и бесконечным ощущением, что вся жизнь — непочатая, бушующая, ослепительная — лежит впереди, за углом следующего утра.
— Димух! Ты не поверишь, кто это!
— Толик? — изумился Дима.
— Он самый!
— Прошло столько лет, чего это ты вдруг…
— У нас тут встреча выпускников намечается! Намечалась, точнее… В итоге придём только я, Костя и Серый. А остальные — у кого дела, у кого семья, кто-то уехал, кто-то, прости Господи, на том свете уже. Сам понимаешь, как оно бывает.
— Понимаю, — сказал Дима.
— Кроме того, у меня для тебя сюрприз.
— Какой сюрприз? Ты о чём? — опешил Дима. Его сердце забилось сильнее. Какой для него может быть сюрприз у человека, с которым он не виделся пятнадцать лет? Сюрприз из прошлого. По-другому не назовёшь.
— А ты приходи, и всё узнаешь!
Толик назвал координаты и место встречи. Признаться, у Димы мелькнула мысль, что Толик соврал про сюрприз, чтобы заманить его на встречу. Даже если и так, ну и что? Дима пришёл бы в любом случае.
Голос был настолько полон жизни, что Дима, уже положив трубку, ещё несколько минут сидел с глупой, непроизвольной улыбкой, глядя в стену, но видя не обои, а вспыхивающие кадры: общежитие, гитара, бесконечные разговоры ни о чём и обо всём сразу. Он плыл по этому тёплому течению, и на миг ощутил себя снова молодым…
Но миг кончился. Вошла жена, сварливо спросила, с кем он разговаривал. Разразился спор из-за молока. Кто должен был купить его вчера? Чья очередь сегодня? Дашины фразы стали острыми и рублеными, а его собственный голос приобрёл металлический отзвук. Их глаза, встречаясь, не видели друг друга — они видели только невыполненную обязанность, ещё одну крошечную трещину в фундаменте отношений. Юля, чувствительная как барометр семейной погоды, заплакала.
В итоге в магазин пошёл Дима. Дверь захлопнулась за ним, отсекая тёплый, затхлый воздух квартиры. На улице он пинал по дороге замёрзший, грязный комок снега. Каждый удар сапога отдавался в виске немым, навязчивым вопросом, который крутился, как заевшая пластинка: «И это всё? Неужели это и есть всё?».
Он ждал встречи со старыми друзьями, как влюблённый ждёт свидания. Отложил все дела и во вторник ближе к вечеру под хмурый взгляд жены собрался и вышел из дома, предварительно отправив Толе смс-ку о том, что он обязательно придёт.
Встреча в пабе «Под градусом» вернула его в себя, того, двадцатилетнего. Толик, раздобревший, но с прежней хитрой искоркой в глазах; Костя, ставший серьёзным адвокатом; Сергей, бородатый и философски настроенный. Разговоры лились рекой: про сессию, которую Толик сдал благодаря шпаргалке в рукаве, про первую «копейку» Димы, про их общагу. И, конечно, про девочек.
— Помнишь Любу? — невинно спросил Толик, поправляя бокал. — С филфака, с такими зелёными глазами?
Сердце Димы ёкнуло. Помнил. Помнил запах её волос — яблоко и дождь. Помнил, как они засыпали в обнимку в его комнате в общаге, а за окном шумел старый клён. Помнил, как она уехала после выпуска, и как он, не найдя слов, отпустил её. Это была не просто девушка. Он ни к кому больше не испытывал столь сильных чувств, ни до, ни после.
— Так вот, сюрприз, — торжественно протянул Толик. — Она вернулась. Живёт здесь. И, между прочим, всё ещё свободна.
Мир покачнулся. Дима выпил залпом пятьдесят грамм водки, чувствуя, как в желудке разливается жар. Потом друзья, подогретые алкоголем, принялись за анализ его жизни.
— Ты скажи, ты свою жену любишь? — спросил поддатый Толик.
Дима пожал плечами и как-то неуверенно пожал плечами:
— Люблю.
И сам задался вопросом — а и правда, любит ли? И что важнее — любил ли?
— А по голосу как-то не скажешь.
Костя и Сергей загоготали. Потом Сергей поставил свой стакан, вытер бороду и спросил:
— А ты вообще её любил когда-нибудь? Был у вас конфетно-букетный период?
Дима хмуро смотрел в пустой стакан. Друзья словно читали его мысли. Он долго молчал.
— Да, но не как… с Любой. Я потому и женился, что вроде как пора уже, а я всё… никого не полюблю.
— Сидишь в болоте, Дима! — Толя снова перехватил инициативу в разговоре. — Хоронишь себя заживо! Жизнь — она одна! Люба — твоя настоящая любовь, шанс всё исправить! — Язык у него заплетался.
Дима отбивался, как мог.
— У меня жена, дети. Я не могу. — Он говорил это с негодованием, но внутри что-то мелкое и гадкое соглашалось с друзьями.
После той встречи трещина в отношениях с Дашей стала пропастью. Они ссорились из-за немытой чашки, из-за громкого телевизора, из-за взгляда, брошенного не так. Они стали чужими в собственной квартире.
А потом пришло письмо. От московской фирмы. Даше, талантливому дизайнеру, годами сидевшей в декрете и на удалёнке, предлагали место мечты с приличной зарплатой. Глаза её загорелись тем огнём, который Дима не видел годами.
— Мы уезжаем, — сказала она, не прося, а констатируя.
— Я не могу. Как же дом, работа, родители… И я не хочу жить в большом городе! Чтобы до работы два часа добираться? Ну уж нет, дудки.
Жена посмотрела него холодно, как на чужого человека.
— Я поеду. С тобой или без тебя. Выбирай. И детей я забираю.
Он всё ещё не верил, даже когда помогал грузить чемоданы в такси. Не верил, пока Юра не спросил, стоя возле машины:
— Пап, а ты когда к нам приедешь?
Не верил, пока Даша, уже в машине, не взглянула на него с холодным сожалением, будто на старую, некогда любимую, но теперь бесполезную вещь.
И тогда в его душе, обожжённой обидой и чувством брошенности, взошло ядовитое семя мести.
С Любой всё случилось слишком легко. Одно сообщение в соцсети, встреча за кофе, взгляд, в котором прочиталось всё — и прошлое, и одинокое настоящее, и возможное счастливое будущее. Она почти не изменилась, только стала ещё красивее. По-прежнему пахла дождём и яблоками. Он не стал врать. Сказал, что жена уехала, брак треснул по швам. Не сказал только, что дети в Москве. Это казалось неважным.
Их роман был глотком свежего воздуха для утопающего, или двух утопающих, которые цеплялись друг за друга. Люба, внимательная, смешная, смотрела на него так, будто он был героем, а не скучным бухгалтером средних лет. Он забывался в её объятиях, в её квартире, заваленной книгами. Он думал: «Вот она. Настоящая жизнь».
Он уже почти решился сказать жене, уже подбирал слова для предстоящего разговора с Дашей. Они разведутся, всё по-честному. Он будет навещать детей, платить алименты. Люба же, хотя и была счастлива, временами умолкала и смотрела в окно.
— Мы ведь всё делаем правильно, Дима? — спрашивала она тихо. Он уверял её, целовал, гасил её сомнения своей страстью.
Звонок жене для объявления о разводе он откладывал, как студент — неприятный экзамен. И когда, набравшись мужества, наконец позвонил, голос Даши поразил его. Он был не холодным, а надтреснутым, испуганным.
— Юра болен, — сказала она, не здороваясь. — Анализы плохие. Нужны долгие обследования, возможно, операция. Я не справляюсь одна…
Его мир рухнул во второй раз. Всё — паб, советы друзей, обида, романтическая иллюзия о второй попытке — рассыпалось в прах перед простыми и страшными словами: «твой сын», «болен», «нужна помощь».
Он не сказал ни слова о разводе. Это был короткий разговор. Выслушав плачущую жену, он ответил:
— Я выезжаю. Сегодня же.
Любе он рассказал всё. Про болезнь сына. Про долг. Про то, что так нельзя. Она тихо плакала, сидя на краю дивана в его пиджаке.
— Я знала, — шептала она. — Я чувствовала, что этим всё закончится.
— Прости меня, — было единственное, что он мог выдавить из себя.
— Лучше бы мы не встретились. Мы столько лет жили каждый своей жизнью. Лучше бы всё так и оставалось.
— Любушка… — Дима потянулся к ней, но Люба оттолкнула его руку, резко встала, подошла к окну. Отвернувшись, сказала:
— Иди. Ты должен быть с ней. А я… я никогда не забуду тебя.
— Ты… даже не посмотришь на меня? — К горлу Димы подступил ком.
— Пожалуйста, уходи, — сказала Люба, не поворачиваясь. По тому, как сотрясались её плечи, было понятно, что она плачет.
Дима сделал к ней шаг. Остановился. Сделал ещё один шаг. Снова остановился. Приподнял руку в прощальном жесте, хоть она не могла этого видеть. И ушёл, пока сам ещё мог сдержать слёзы.
* * *
Москва встретила его серым небом и чужой суетой. Но квартира, пусть и съёмная, пахла домашней едой и детьми. Юра, бледный после процедур, заулыбался, увидев отца. Юля повисла на шее. Даша кивнула ему, и в её глазах был уже не холод, а усталая благодарность.
Не было никакого громкого примирения. Были долгие дни в больницах, бессонные ночи у кровати сына, совместные решения, тихие разговоры на кухне о будущем. Они с Дашей были не заново влюблённой парой, а союзниками в самой важной битве. И в этой битве что-то сломанное начало потихоньку срастаться. Не страстно, а прочно, по-взрослому. Они снова стали командой.
Через год Юра пошёл на поправку, а жизнь вошла в новую колею. Дима случайно увидел в соцсетях фото Любы. Она улыбалась, обняв мужчину с добрыми глазами. Подпись: «Наше маленькое счастье». Дима поставил лайк, искренний и светлый, и закрыл вкладку. Правду о тех неделях он унёс с собой. Даша так и не узнала. Он считал, что это не трусость, а мудрость. Иногда ложь — не гвоздь в гроб доверия, а гипс на сломанной кости, дающий ей возможность срастись. Их семья, измотанная, но живая, стояла под московским небом. И этого было достаточно.
Дима усвоил важный урок, который больше не собирался забывать. Любовь — это не столько и не обязательно чувство. Любовь — это прежде всего выбор.
Автор: Алекс Иволгин
---
---
Всё сначала
Боже, как меня всё достало! Эта никчёмная жизнь, эта убогая квартирка, муж-инвалид, ребёнок — тоже инвалид! Муж уже десять лет еле ноги волочит, но всё чего-то храбрится. Я, говорит, инженер с высшим образованием, ну и что, что плохо хожу, я головой зарабатываю. Вот и заработал — получил третью группу инвалидности и копеечную пенсию, не хватает даже за квартиру заплатить. Нет, чего он на своих халтурках зарабатывает — как раз чтобы с голоду не умереть.
Поэтому главный кормилец в нашей семье — умственно-отсталый сын. На его пенсию в основном и живём. Одна надежда — я тоже когда-нибудь выйду на пенсию и буду получать минималку. Это же для нас бешеные деньги! Но пока пенсия — как морковка для ослика. Сначала я рассчитывала оформить её в 55 лет, но в пенсионном мне сказали — недостаточно стажа для трудовой пенсии, только социальная, а это ещё через пять лет. А потом нас осчастливили пенсионной реформой. В моём случае это ещё плюс пять лет. Вот сижу и думаю — доживу ли?
Одна радость — квартира своя. Мужу однушка по наследству досталась, когда мы только поженились. Вот в ней и живём уже который год. Муж сначала всё планы строил — купим новую трёшку! Деньги сами в руки идут! Только это было двадцать лет назад, когда его ещё не скрючило. А потом почти все эти деньги ушли ему же на лекарства. Хорошо хоть ему, как инвалиду, положена компенсация по уплате за коммуналку — хоть какая-то копеечка.
Вы, наверное, скажете — а ты, здоровая дылда, чего работать не пойдёшь? У тебя ведь тоже диплом есть. Ага, охренительный диплом с ужасно востребованной специальностью — «инженер АСУ». Вы знаете, что такое АСУ? Если не знаете, значит, вы родились уже не в Советском Союзе. Потому что в Советском Союзе ещё помнили, что это «автоматизированные системы управления». Вот только вся эта фигня закончилась в 1991-м вместе с Союзом. Я только год и успела в НИИ поработать, а потом в декрет ушла. Через три года выходить на работу, а вместо нашего НИИ уже торговый центр. Ну, думаю, хрен с ней, с наукой, сейчас много других возможностей, и стала Вадика, сына то есть, в детский садик пристраивать. А заведующая на дыбы — он у вас какой-то странный. Не поленилась у наших соседей все сплетни собрать. Короче — выставили нас из садика и посоветовали обратиться к психиатру.
После чего, естественно, вся моя работа пошла побоку. Жили на то, что Лёшка, муж, получал. Его тогда тоже из НИИ пнули, но он сумел пристроиться на хлебное место. Я всё старалась Вадика в школу засунуть, чтобы всё было как у людей. Но его удалось с трудом пристроить только во вспомогательную. Естественно, родня стала коситься, и моя, и Лёшкина. Типа — гены неправильные. Моя родня на Лёшку баллон катила, Лёшкина — на меня. Поэтому общаться с ними перестали. После вспомогательной школы Вадику дали вторую группу. Естественно, ни о какой работе и речи быть не могло — он одевается по полчаса. До меня только потом дошло — какого я упиралась с этой дурацкой школой?! Сидел бы дома — дали бы первую группу, а это совсем другие деньги. Но сейчас-то уже поздно пить боржоми.
Выпроводила Лёшку с сыном погулять, и сижу одна, даже реветь уже не хочется. А толку-то? Вот если бы понять — в какой момент всё пошло не так? Ведь сначала всё было хорошо. Ну там в школе — училась нормально, была как все. Потом поступила в институт, с Лёшкой уже на пятом курсе познакомилась, после института поженились. Вроде до этого момента всё нормально.
А потом забеременела, потом Вадик родился. Тоже всё как у других. Или это как в анекдоте, слышали? Спрыгнул мужик с небоскрёба, летит и орёт от ужаса. Уже половину до земли пролетел, а из окна ему кричат: «Чего орёшь, пока всё нормально». Так и в моём случае — я уже сделала роковой шаг, а мне все вокруг говорят: «Да чего ты переживаешь! Всё у тебя нормально». А асфальт всё ближе. . .
. . . дочитать >>