первая часть
В больничной кровати, укрытая белым одеялом, сидела Юля, маленькая, бледная, такая хрупкая, будто фарфоровая. Её волосы отросли, лицо осунулось, в глазах жила тень пережитого. Но это была она, его дочь, его кровинка, светлый осколок Елены.
Их взгляды встретились, и время замерло. Господи, — думал Андрей, — как я скажу тебе всё, что хочу сказать. Как объясню, что каждый день без тебя был как жизнь без кислорода? Что я искал тебя в каждом детском силуэте В каждом жёлтом пятнышке, в каждом углу этого равнодушного мира. Юля смотрела на отца, и что-то в её глазах менялось, лёд таял, пропуская свет.
Она протянула руки, и Андрей бросился к ней, заключая в объятия такие осторожные, будто обнимал не ребёнка, а утреннюю дымку.
– Юлечка -
только и смог выдохнуть он чувствуя, как горячие слёзы прожигают лицо.
– Доченька.
Он ощущал её тонкие косточки через больничную рубашку, вдыхал запах детских волос, смешанный с больничными антисептиками.
Маленькие пальчики Юли впились в его плечи, не отпуская, не веря, что это правда. Матвей остался у двери, сжимая букет так …Крепко, что стебли грозили переломиться. Юля заметила его поверх плеча отца, и что-то дрогнуло в её лице. Голос Матвея сломался, превратившись в хриплый шёпот.
– Прости меня.
Она отстранялась от отца и протянула руку брату.
Жест, полный такой откровенной прямоты, что у Степана, наблюдавшего сцену перехватило горло. Матвей, роняя цветы, бросился к сестре, рухнул на колени у кровати, рыдая, как не рыдал даже в день маминой смерти.
– Я должен был держать тебя за руку, - захлёбываясь слезами, говорил он.
– Я обещал папе. Я обещал маме. Я должен был защитить.
Юля гладила его по голове. И в этом простом движении была такая мудрость, такое понимание, что невозможно было поверить, его совершал ребёнок. Она взяла блокнот и карандаш, что лежали на тумбочке, и медленно печатными буквами вывела:
– Я не виню тебя.
Матвей поднял заплаканное лицо, вглядываясь в написанное, словно это была формула спасения мира.
Юля дописала:
– Ты мой брат, я тебя люблю.
Пионы были подобраны с пола и поставлены в вазу — символ того, что даже упавший может обрести новую форму. Юля прикоснулась к нежным лепесткам и впервые за всё это время улыбнулась, светло, почти невесомо, но это была настоящая улыбка.
Андрей не мог насмотреться на дочь, впитывая каждую её черту, словно составляя новую карту сокровища, которое чуть не потерял навсегда. Он ловил себя на желании зарыться лицом в её волосы и вдыхать, вдыхать, вдыхать, пока лёгкие не наполнятся до отказа, пока сердце не поверит окончательно. Она здесь, она жива; она вернулась. Доктор Степан тихо наблюдал за воссоединением, ощущая себя одновременно участником и зрителем этой драмы.
Когда первая волна эмоций схлынула, Андрей поднялся и подошёл к нему.
– Доктор, — начал он, но слова вновь застряли.
– Степан, — мягко подсказал тот.
– Степан Воронов. Степан.
Андрей крепко пожал его руку.
– Я не знаю, как, благодарить.
— Не нужно, - покачал головой Степан.
– Я просто делал свою работу.
Андрей покачал головой.
– Нет, то, что вы сделали, далеко за пределами просто работы. Вы вернули мне дочь. Вы… — он достал из внутреннего кармана бумажник.
– Я хочу, чтобы вы приняли.
Степан мягко остановил его руку.
– Знаете, доктор Соколов, когда я решил стать врачом, мой отец сказал мне: Запомни, сынок, есть вещи, которые не купишь и не продашь.
Он кивнул в сторону Юлии и Матвея.
– Видеть это воссоединение — лучшая награда из возможных.
Андрей долго смотрел на молодого врача, словно пытаясь разгадать загадку.
– У вас есть дети, Степан?
– Нет, пока нет, — улыбнулся тот.
– Когда будут, вы поймёте, что я имею в виду.
Юлия написала что-то в блокноте и показала Матвею. Тот подозвал отца. Папа, Юля спрашивает:
— Когда мы поедем домой?
Андрей вопросительно посмотрел на врача.
– Пневмония успешно лечится, — сказал Степан.
– Думаю, через два-три дня, если всё будет хорошо, можно будет выписать Юлю домой. Но ей понадобится покой, хорошее питание и…
Он сделал паузу.
– Вероятно, помощь психолога.
Андрей кивнул. Он знал, что физическое исцеление — лишь начало пути. Настоящее выздоровление будет медленным, как оттаяние реки после долгой зимы.
– У меня к вам просьба, — сказал он Степану.
– Останьтесь её лечащим врачом. Она вам доверяет.
Доктор улыбнулся.
– Я уже договорился с главврачом. Буду наблюдать Юлю до полного выздоровления.
Дом встретил их тишиной, которая больше не казалась пустой. Стены, помнившие смех Елены и детский гомон, словно ожили, впитывая возвращение пропавшей части целого. Юлия медленно шла по коридору, касаясь знакомых предметов, комод с мамиными фотографиями, старые часы с боем.
Тапочки, стоявшие у стены все эти месяцы, словно в ожидании её возвращения.
Её комната осталась нетронутой: розовые обои с бабочками, книжки на полке, мягкие игрушки на кровати. Кто-то, наверняка Матвей расставил её рисунки на столе, словно драгоценные экспонаты. Юля села на кровать и пружины отозвались знакомым скрипом.
Дом. Это слово перекатывалось в сознании, как жемчужина. Дом — место, где каждая вещь имеет историю, где воздух пропитан памятью.
– Хочешь перекусить?
Спросил Андрей, неловко переминаясь у двери. Он не знал, как вести себя теперь после всего, что случилось. Юлия улыбнулась и кивнула. Она гладила покрывало, вышитое мамиными руками и думала: «Как это странно».
Здесь всё осталось прежним, но изменилась она сама. Словно путешественник, вернувшись из долгого странствия, она смотрела на знакомый мир новыми глазами. Тем вечером Андрей приготовил её любимые макароны с сыром. Они сидели за кухонным столом втроём, впервые за восемь месяцев.
– Как будто вернулись в прошлое, — тихо сказал Матвей, глядя на сестру.
И в то же время Юля поняла его без слов. Она вынула из кармана блокнот, который теперь всегда носила с собой и написала. – Расскажите о маме.
Андрей вздрогнул, словно его ударили с момента смерти Елены он старался меньше говорить о ней, думая, что так детям будет легче.
– Что ты хочешь знать, малышка? Спросил он.
Голос внезапно охрип.
– Всё.
Матвей смотрел на отца, и в его глазах читался тот же вопрос. Они столько молчали, скрывая боль друг от друга, думая, что это защита. И тогда Андрей начал говорить о том, как встретил Елену на конференции в Сочи. Она была медицинской сестрой; он — молодым хирургом. О том, как она смеялась, запрокидывая голову.
О том, как плакала, когда узнала, что беременна Юлей от счастья, от страха, от любви. О её последних днях когда она угасала, но не теряла надежды.
– Она просила, чтобы мы помнили её счастливую, - тихо сказал он.
– Не в больнице. Не с капельницами, а такой, какой она была в тот день на пикнике, помните? Когда мы запускали воздушного змея…
Матвей кивнул, глаза наполнились слезами.
– А помнишь, как она пела колыбельную?
Спросил он Юлю.
– У неё был самый красивый голос на свете.
Юля закрыла глаза. Внутри неё звучала мамина колыбельная, тихая, как шёпот ручья, нежная, как первый снег. На мгновение ей показалось, что она чувствует прикосновение маминых рук, тёплых, пахнущих ванилью и чем-то цветочным.
Уже в кровати, слушая размеренное дыхание брата, она смотрела в потолок, где пластиковые звёзды, те, что мама когда-то наклеила, слабо светились в темноте. 8 месяцев она мечтала об этом моменте, о своей кровати, о родных стенах, о безопасности. Но сейчас, когда мечта стала реальностью, она чувствовала странную пустоту.
Словно часть её осталась там, в плену. Словно она теперь не совсем Юля, не до конца. Как будто её раскололи на кусочки, и не всё удалось собрать обратно. Сон пришёл неожиданно, но оказался тревожным. Кошмары преследовали Ирина, склонившаяся над кроватью с ножницами, чтобы отрезать прядь волос на память.
Запертая дверь. Холодный дождь. Собачий вольер. Юля проснулась с беззвучным криком, судорожно глотая воздух. Матвей уже сидел рядом, обхватив её плечи.
– Шаш-бельчонок, — шептал он, как в детстве.
– Ты дома? Всё хорошо.
Он включил ночник, отгоняя тени. В этом свете лицо брата казалось старше, серьёзнее, словно и он повзрослел за эти месяцы на целую жизнь.
В дверях появился Андрей в пижамных штанах, с встревоженным лицом.
– Кошмар? — тихо спросил он, подходя к кровати. Юля кивнула, вытирая слёзы.
– Я тоже не сплю.
Признался отец, садясь на край кровати.
– Всё ещё не могу поверить, что ты здесь.
Он провёл рукой по её волосам.
– Знаешь, все эти месяцы я винил себя, - тихо сказал он.
– Что отпустил вас. Что был на работе, что не защитил?
Юлия отрицательно покачала головой и протянула руку к его лицу. Стирая слезу.
– А потом я понял кое-что ещё, - продолжил Андрей; голос дрогнул.
– Я винил себя и раньше. За то, что не смог спасти маму. За то, что не заметил симптомы раньше. За то, что я врач, а оказался бессилен против болезни.
Матвей прижался к отцу плечом. Безмолвная поддержка.
– И я думал, думал, что защищаю вас, не говоря о ней. Не показывая своей боли, замалчивая потерю.
Андрей покачал головой.
– Я пытался защитить вас от боли, но только сделал хуже.
Они просидели так до рассвета, говоря о маме, о страхах, о прошлом и будущем. Юлия писала знакомые ей слова или рисовала, когда хотела что-то сказать, но всё чаще просто кивала или качала головой, слушая. Впервые за долгое время они разговаривали как семья, искренне, без масок и притворства.
Весна пришла робко, неуверенно, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие мира. Первые почки на деревьях набухали, готовые взорваться зеленью. Город смывал с себя зимнюю серость, как старую кожу. А в зале суда время застыло в напряжённом ожидании. Ирина Крылова сидела на скамье подсудимых, сутулившись, словно пытаясь стать невидимой.
Тёмно-синий костюм, когда-то элегантный. Теперь висел на исхудавших плечах, как чужая кожа. Три месяца предварительного заключения стёрли с её лица все маски, осталась только женщина с потухшими глазами, блуждающими по залу, в поисках чего-то невозможного. Её взгляд на секунду встретился с глазами Юлии, сидевшей между отцом и братом в первом ряду.
Девочка вздрогнула, инстинктивно прижимаясь к Андрею. Но в её взгляде не было ненависти, только странная, не по-детски глубокая печаль.
заключительная