Толпа на площади Ноймаркт росла буквально на глазах. Добропорядочные граждане саксонского Ошатца в приподнятом, а некоторые так даже в праздничном настроении собирались на экзекуцию. В четверг, 19 сентября 1940 года, в 10 часов утра должен состоятся акт правосудия, устанавливающий справедливость, что лежит в основе национальной гордости каждого подданного Рейха.
В нескольких метрах от Клостеркирхе, сбоку от городской ратуши и напротив знаменитого древнего колодца, что расположен в самом центре Рыночной площади, установили узкую решетку, которую назвали “позорным столбом”. У открытой двери больше для порядка, чем для охраны, стоял полицейский.
Ближе к назначенному времени торжественная толпа обычно спокойных и аккуратных немцев стала испытывать нетерпение. У каждого были свои дела, и хоть работодатели по требованию властей и отпустили своих служащих и работников на время гражданской казни, работа сама за себя не сделается, и рейхсмарки от актов патриотизма сами не появляются.
Примерно в 10 часов 5 минут к Ноймаркт подъехала черного цвета старенькая Ауди с деревянной черной же будкой сзади, двери которой открыли двое полицейских. Они вывели оттуда испуганную, очень маленького роста женщину. Ее руки были спереди закованы в наручники. Она была одета в темно серую юбку, вязаный жакет на пуговицах бледно-зеленого цвета с вышивкой в мелкий цветочек.
Процессия остановилась возле “позорного столба”. Вдруг выяснилось, что забыли табурет. Пока полицейский в зеленой форме с винно-красным кантом и черным кожаным шлемом на голове бегал в ближайшую пивную за стулом осужденная, судейские и муниципальные служащие переминались с ноги на ногу возле открытой решетки и под охраной.
Заместитель бургомистра зачитал решение городского суда, согласно которому Дора фон Нессен признана виновной в нарушении Нюрнбергских расовых законов Рейха, в частности требований Закона о защите немецкой крови и чести. Он долго перечислял, как осужденная презрела порядочность и почему не достойна не только уважения, но и лишилась всяческого достоинства.
Казалось, что с каждым словом герра Байгооднитера виновная все больше осознавала всю глубину своего падения и в такт этому все ниже опускала голову. В то время как добропорядочные горожане буквально замерли в ожидании событий. В конце было объявлено, что осужденная “чистокровная арийка” за связь с расово-неполноценным поляком должна подвергнуться общественному позору.
Тут толпа взревела в праведном гневе. Те, кто постарше, просто стояли молча и осуждающе смотрели на маленькую женщину. В то время как горожане помоложе требовали отправить ее в лагерь для перевоспитания. Особенно возмущались хохочущие дети. Если бы не полицейские и представители суда и мэрии, они бы обязательно что-нибудь бросили в “обесчещенную”.
После окончания оглашения приговора Дору посадили на принесенный венский стул, и маленькая женщина стала еще меньше. Многие горожане становились на носки, чтобы видеть как можно больше позора осужденной. Чтобы насладиться им полностью, и в должной мере почувствовать на этом фоне свое величие.
Герр парикмахер встряхнул было белый пеньюар и собирался накинуть его на плечи осужденной, но представитель суда остановил его и помотал отрицательно головой. Он был одним руководителей местного отделения НСДАП, и его мнение не могло не быть руководящим и направляющим. Многозначительно оглядел площадь и лишь после, с превеликой важностью, разрешил стричь без пеньюара - недостойна она белого.
Светло-каштановые волосы осужденной падали на ее плечи, как листва на землю каждую осень. Когда природа готовится с суровым холодам и заботливо укрывает все живое. Цирюльник ловко орудовал машинкой. Впервые он стриг не клиента, а преступника. Не по заказу или моде, а по решению суда и по воле разгневанного народа Рейха.
Затем под громогласное разноголосие толпы на ее шею надели табличку: “обесчещенная женщина” и втолкнули несчастную в глубь узкой решетчатой камеры. Где ей предстояло быть выставленной на всеобщий позор и презрение. И граждане Ошатца не преминули проявить гражданскую позицию, осуждающую арийку, предавшую Единство Крови, а значит и Единство Почвы, и Единство Фюрера.
Однако для фрау Фон Нессен это событие, принесшее ей столько страданий, стало не только актом долгожданной любви, но молчаливым проявлением сопротивления обществу, всю ее жизнь презиравшему в ней и женщину, и человека. Ее поступок – это тихое, но твердое утверждение человечности, ведь страдания Доры начались задолго до того трагического четверга.
Дора, в девичестве Клете, родилась в 1900 году в обычной семье более чем среднего достатка. В самом раннем возрасте у нее начались проблемы с обучаемостью. Девочке был поставлен диагноз дислексия. Несмотря на отчужденность со стороны общества и внутреннюю застенчивость, ей удалось, а может было суждено выйти замуж в 1928 году за Вальтера фон Нессена.
Само ее существование было укором сверхчеловекам. Дора и подобные ей не должны были мозолить глаза гражданам Рейха. Ну или хотя бы не производить себе подобных. А потому в 1936 году в соответствии с Законом “О предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями” она была насильственно стерилизована в больнице Вурцена. Ее не только лишили права на материнство, но и на человеческое достоинство.
Этот закон обязывал насильно стерилизовать людей, у которых были генетические заболевания, способные передаться детям. “Наследственно больными" считались люди с психическими болезнями, эпилепсией, проблемами с личностью, глухие, слепые, с физическими недостатками или генетическими болезнями.
Позже стерилизовали и тех, кто сильно злоупотреблял алкоголем. Решение о стерилизации принимал суд по вопросам наследственного здоровья. А в 1939 году Гитлер подписал приказ, известный как программа "T-4", психиатрическим клиникам и другим больницам об эвтаназии людей, считавшимся "неполноценными".
Секретное письмо от министерства внутренних дел от 18 августа 1939 года, которое заставляло детских врачей и акушерок записывать детей с умственными или физическими отклонениями и отправлять эти списки в "имперский комитет по научной статистике тяжелых наследственных или врожденных заболеваний".
На основе этих данных планировали решать, что делать с "бесполезными едоками" и "балластными существами". В основном это касалось детей-инвалидов, а также людей с физическими и психическими болезнями, которые жили в Третьем Рейхе.
Сложно сказать, какими были отношения Доры с мужем, тем более, что его мобилизовали в 1939 году. Она устроилась фермерским работником в имение Кальбиц-Кёттиц. Где вместе с немцами подневольно работали польские военнопленные.
Вот тут то и случилось. Случилось то, что булгаковский Мастер описал как: “Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож! ”. У Доры начался роман с поляком.
Неизвестно, понимала она или нет, что в ее стране и в том мире, который учреждает ее народ и фюрер, это преступление. Понимала ли, что таким образом она — маленькая нездоровая немка, наносит тяжелый ущерб сверхчеловекам, наверное, нет. Но эти отношения стоили ей семьи, положения в обществе — хоть какого-нибудь - и привело к обвинениям в предательстве, а ее польскому другу эти отношения вообще стоили жизни.
Нацистская доктрина продвигала идею о "Сверхчеловеке", обладающем совершенными качествами благодаря "чистой" арийской крови без каких-либо "нежелательных примесей". Но одним из первых ограничений, введенных нацистами для своих сторонников, были религиозные. "Истинным" немцам запрещалось заводить отношения с католиками, будь то мужчинами или женщинами.
Впоследствии ограничения коснулись браков со славянами, евреями, африканцами и цыганами, так как считалось, что такие союзы могут привести к рождению "неправильных" потомков. Появилось понятие "преступление против расовой чистоты", и виновных в этом для начала немедленно исключали из НСДАП.
С началом Второй мировой войны порядки стали еще более суровыми. Если немецкий солдат был замечен в интимной связи с "не арийкой", ему грозила смертная казнь. Немцам рекомендовалось жениться только на немках, а немецким женщинам – рожать как можно больше "правильных" детей.
Однако некоторые арийки тоже считались "нечистыми" из-за своих качеств. Браки с женщинами, в чьей родословной были люди с наследственными заболеваниями, были строго запрещены, так как они также считались угрозой для здоровья нации. Для подтверждения своего арийского происхождения жених и невеста должны были предоставить специальное свидетельство о чистоте крови.
В период Второй мировой войны нацистское руководство Германии ввело строгие правила, регулирующие браки между немцами и жителями оккупированных земель. Сперва жители скандинавских стран и Бенилюкса не считались приемлемыми кандидатами для брака. Однако в начале 1942 года тайным указом было разрешено вступать в брак с гражданами Швеции, Нидерландов, Бельгии, Дании, Норвегии и Финляндии, но только с личного разрешения фюрера.
В то же время Германия придерживалась крайне жесткой политики в отношении жителей оккупированных Польши Чехословакии и Советского Союза. Но, несмотря на установленные ограничения, солдаты часто нарушали их, вступая в интимные отношения с местными женщинами. Редкими были случаи связи с пленными славянами и арийками в Германии.
Чтобы предотвратить подобные связи, в 1940 году Борман выпустил секретное распоряжение, запрещающее членам НСДАП браки с женщинами из Польши, Чехословакии и Советского Союза. Это показывает желание нацистской власти сохранить "расовую чистоту" и избежать смешения немецкой нации с другими народами.
Однако к 1944 году правила ослабли, и заявлениям невест о чистоте их крови стали верить на слово. Видимо, количество “чистых”, равно как и “не чистых” немцев, сократилось до критического. Просто воевать и работать было некому. Тут уже не так важна кровь, были бы руки и ноги.
Сложно сказать, удалось правосудию и народу Рейха сломить Дору морально и еще больше психически или нет, но она выжила. После казни родители увезли ее в Баварию, где семья поселилась в нескольких километрах от границы с Австрией, в городке Фухшайне. Работала она на предприятии по изготовлению скрипок.
Дора прожила долгую жизнь – 103 года. Стала ли она счастлива как женщина, вряд ли. Но с уверенностью можно сказать, что была свидетелем того, как народ, осудивший ее, да и сам Тысячелетний Рейх, встали у своего позорного столба. Там были и те, кто приговорил ее, и те, кто смеялся над ней, когда она сидела в той самой клетке. Они думали опозорить ее, а опозорили себя. Они думали, что сильны, но слабость велика, а сила ничтожна, как утверждал один сотрудник китайского архива.