— Ну вот, располагайтесь, тут всё равно пусто, — голос проводницы звучал так по‑хозяйски, будто весь вагон её собственность, что я не сразу поняла, что обращаются ко мне, точнее, к моему купе.
Дверь отъехала в сторону с характерным лязгом. На пороге стояла грузная женщина в форменной жилетке, а за её спиной переминалась с ноги на ногу молодая мамаша с ребёнком лет пяти и двумя огромными клетчатыми сумками. Мальчик тут же с интересом уставился на разложенный на столе ноутбук и початую пачку печенья.
Я застыла с чашкой чая в руке. Поезд только-только тронулся, за окном поплыли серые пригородные платформы, после сумасшедшей гонки на вокзал хотелось просто посидеть в тишине.
— Простите? — поставила чашку на столик. — Вы, наверное, ошиблись купе?
Проводница, кажется, Тамара (бейджик висел криво), махнула рукой, мол, какие пустяки.
— Да нет, не ошиблись. Девушка, подвиньтесь немного. Женщине с ребёнком ехать негде, в плацкарте духота, мест нижних нет, а у вас тут хоромы царские, всё равно три полки пустуют. Пусть они на нижней пока посидят, а на ночь, может, на верхнюю перелягут.
Мамочка уже начала протискиваться внутрь, толкая перед собой чемодан на колёсиках, который тут же наехал мне на ногу.
— Ой, извините, — буркнула без особого раскаяния. — Вадик, иди к окну, посмотри на собачек.
Вадик, не разуваясь, полез на мою полку, чтобы дотянуться до стекла.
Внутри всё похолодело. Не от страха, а от той неприятной злости, когда твои границы сносят бульдозером, даже не поинтересовавшись, есть ли там забор.
— Стоп, — сказала громко. — Подождите. Никто никуда не садится. Выйдите, пожалуйста, в коридор.
Мамаша замерла, недовольно поджав губы. Проводница нахмурилась, уперев руки в бока.
— В смысле «выйдите»? Тебе жалко, что ли? Люди с дороги, ребёнок устал. Мы же не навсегда, до Москвы ехать сутки всего. Что тебе, убудет? Смотри, какая фифа, одна в четырёхместном разлеглась.
— Именно, — встала, преграждая путь Вадику, который уже нацелился на печенье. — Я разлеглась одна, потому что выкупила это купе. Целиком. Все четыре места.
Полезла в сумку, достала распечатку билетов и веером разложила их на столике перед носом проводницы.
— Вот билет на моё имя. Вот второй — на моё имя. Третий и четвёртый — тоже на моё имя. Заплатила за это купе полную стоимость, чтобы ехать одной. Без соседей, без чужих детей и без духоты.
Проводница даже не взглянула на бланки. Лицо приобрело то выражение профессионального хамства, которое вырабатывается годами работы с бесправными пассажирами.
— И что? — хмыкнула. — Бумажки свои убери. По инструкции положено, чтобы места заполнялись. У меня люди в тамбуре стоять должны, пока у тебя тут места свободные? Совесть надо иметь. Женщина с ребёнком, им билетов не досталось, вошли в положение. Тебя, между прочим, никто не стеснит. Они тихие.
«Тихий» Вадик в этот момент с громким «Вжжжж!» провёл пластиковой машинкой по полированной поверхности стола, едва не сбив ноутбук. Мать даже не обернулась.
— Не знаю, как вы «вошли в положение» и сколько вам за это заплатили, но это не моя проблема, — старалась говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал. — Здесь не благотворительный фонд и не зал ожидания. За этот комфорт и безопасность я отдала восемнадцать тысяч рублей. Пожалуйста, покиньте купе.
— Ты посмотри на неё! — всплеснула руками мамаша, обращаясь к проводнице. — Мы же говорили, сейчас народ пошёл, зимой снега не выпросишь. Девушка, вы же тоже матерью будете, как вам не стыдно? Ребёнок спать хочет!
Классический железобетонный аргумент. «Я же мать», «это же ребёнок». Обычно в таких ситуациях общество требует немедленно посыпать голову пеплом, сжаться в комок и отдать всё лучшее детям. Слишком хорошо помнилась прошлая поездка, когда сэкономила и попала в купе к бабушке с внуком, который двенадцать часов смотрел мультики без наушников. После того раза дала себе слово: если еду поездом и позволяют деньги — выкупаю всё купе.
— Мне не стыдно, — отрезала. — У меня работа, нужно выспаться и подготовить отчёт. Гостей не приглашала.
— Да какая работа! — взвилась проводница. — Сядешь с краешку и работай. А они на ту полку лягут. Всё, разговор окончен. Располагайтесь, женщина. А вы, гражданочка, не скандальте, а то сейчас начальника поезда позову, он быстро разберётся с вашей спекуляцией билетами. Ишь, моду взяли, купе скупать!
Она попыталась закрыть дверь, оставив меня наедине с незваными гостями. Мамаша уже плюхнулась на соседнюю нижнюю полку (мою полку!) и начала расстёгивать куртку ребёнку.
Я достала телефон, включила камеру и сказала:
— Если вы сейчас же не выйдете, я начну прямую трансляцию звонка на горячую линию РЖД.
Навела камеру на проводницу.
— Ваше имя и фамилия? Номер вагона я знаю. Сейчас вместе с оператором уточним, есть ли в правилах пункт, разрешающий подселять безбилетных пассажиров в полностью выкупленное купе. И заодно спросим, почему вы берёте деньги за проезд мимо кассы. Вы же не бесплатно их сюда привели, верно?
Лицо проводницы мгновенно изменилось. Краска схлынула, сменившись серой злостью. «Зайцы» — нарушение, за которое могут и уволить, и лишить премии. Одно дело тихонько договориться с наивной пассажиркой, надавив на жалость, и совсем другое — получить официальную жалобу с фотофиксацией.
— Ты чего камерой тычешь? — зашипела она, пытаясь заслонить рукой объектив. — Убери телефон! Не имеешь права снимать при исполнении!
— Имею полное право фиксировать нарушение своих прав как пассажира, — адреналин постепенно перекрывал страх. — Считаю до трёх. Раз...
Мамаша с ребёнком, почуяв неладное, замерли.
— Пойдёмте, — резко бросила проводница своей подопечной. — Больная она какая-то. Связываться себе дороже.
— Ну конечно, — ядовито протянула мамаша, подхватывая сумки. — Богатая больно. Подавись своим купе. Чтоб тебе пусто было. Вадик, пошли, тётя злая, её никто не любит, вот она и бесится.
Вадик напоследок показал язык.
Они вывалились в коридор. Проводница зыркнула так, что, если бы взгляды поджигали, уже полыхала бы синим пламенем.
— Дверь закройте, пожалуйста, — попросила вслед.
Дверь с грохотом захлопнулась.
В купе снова стало тихо. Тишина навалилась ватой на уши, сердце колотилось где-то в горле, руки мелко тряслись. Опустилась на своё законное место и уставилась в одну точку.
В коридоре ещё слышалось бурчание: «...совсем охамели... ни стыда ни совести... найдём сейчас местечко, не переживайте...».
На душе было неприятно. Гадко. Вбитое с детства воспитание «сам погибай, а товарища выручай», «нужно делиться», «старших надо слушать» изнутри царапало. В голове крутились мысли: может, правда стоило пустить? Ну посидели бы. Ну поспал бы ребёнок. Жалко ведь.
Потом взгляд упал на открытый ноутбук и чистую, не смятую постель на свободной полке. Всплыло в памяти, сколько стоил этот билет: отменённый отпуск, два месяца без выходных, чтобы позволить себе такой комфорт. Завтра важная встреча — туда нужно прийти свежей, а не после ночи под чужой храп и детские капризы.
Почему их комфорт должен оплачиваться из моего кармана? Проводница решила заработать, используя чужой ресурс. Это как если бы в оплаченный гостиничный номер администратор подселил ещё одну семью: «У вас же диван свободен, пусть переночуют». Абсурд.
Через десять минут в дверь постучали. Напряглась, ожидая продолжения банкета или визита начальника поезда. Но это была та же проводница. Она приоткрыла дверь буквально на щель, лицо каменное.
— Чай брать будете? Или вам всё своё принести надо было?
— Буду, — спокойно ответила. — Чёрный, с лимоном. И, пожалуйста, закройте купе на магнитный ключ, чтобы никто по ошибке не заходил.
Она молча кивнула и ушла. Через минуту вернулась со стаканом в подстаканнике. Лимон нарезан тонко, сахар рядом. Никаких извинений, но и никакой агрессии. Просто холодный сервис. Похоже, поняла, что перед ней не «терпила», и перешла на язык инструкций.
Остаток пути никто не беспокоил. За стенкой в коридоре иногда бегал тот самый Вадик, слышались чьи-то разговоры, звон ложек. В моём маленьком мире было тихо.
Отчёт дописался за три часа. Потом заказала ужин из вагона-ресторана — принесли быстро, вежливо постучав. Потом просто лежала, глядя в окно на мелькающие огни деревень, и слушала подкаст.
Спала как ребёнок. Никто не храпел, не шуршал пакетами в три ночи, не включал свет в поисках тапочек.
Утром, за полчаса до прибытия, проводница разбудила стуком в дверь:
— Санитарная зона через пятнадцать минут.
Когда состав подали к платформе и пассажиры потянулись к выходу, у соседнего вагона мелькнула знакомая фигура — та самая женщина с измученным ребёнком на руке. Они выбирались из, судя по виду, плацкартного. Проводница стояла у поручней, протирая их тряпкой, и старательно смотрела в другую сторону.
— Спасибо, до свидания, — сказала ей.
Она что-то неразборчиво угукнула в ответ.
По перрону катился чемодан, в теле — удивительная лёгкость. Ни вины, ни стыда — только ровное чувство самоуважения: удалось отстоять то, за что заплачено, не дать собой манипулировать. Для кого-то я, возможно, так и осталась «той стервой из пятого купе». Зато в Москву приехала выспавшейся, спокойной и готовой к работе. И если придётся ехать снова — снова выкуплю всё купе. Потому что благотворительность должна быть добровольной, а не принудительной. А мои границы стоят дороже, чем чьё-то мнение обо мне.