РАССКАЗ .ГЛАВА 5
Арина ходила теперь медленно, тяжело, положив руки на огромный, тугой живот, будто обнимая невидимый, драгоценный груз.
До родов оставалось совсем немного, может, неделя-другая. Всё было готово: колыбель висела у печи, стопка чистых пелёнок лежала в сундуке, сушёная малина и травяные сборы для облегчения родов были собраны в отдельный мешочек.
Гавриил, обычно спокойный и сосредоточенный, теперь с трудом скрывал нервную дрожь, ловя каждый её вздох, каждый стон. Он строил на будущее грандиозные планы: «Вот родится, весной начнём пристройку делать… Место для ребёнка светлое…»
Этот хрупкий мир рухнул в один миг.
Это был дед Федосыч. Он, как и обещал, зашёл «на огонёк» по пути с покоса.
Сидел на крыльце, пил квас, хвалил забор и смотрел на Гавриила слишком пристально.
А потом, уходя, бросил Арине, провожавшей его до плетня, многозначительное, тревожное:
— Будьте осторожны, Арина Ивановна. В селе болтают. Слух прошёл, будто у тебя работник-то… не простой. Будто с лица знаком, с этапа, что весной гнали. Я, конечно, стар, глаза плохи… Но у других-то зоркие.
Он ушёл, оставив за собой ледяную пустоту.
Арина вернулась в избу бледная как смерть. Она рассказала Гавриилу. Они молча сидели за столом, держась за руки, и оба знали — приговор вынесен. Спокойным дням пришёл конец.
Она первой очнулась от оцепенения.
— Собирай самое необходимое. Сейчас же.
— Куда? — глухо спросил он. — Ты в таком состоянии…
— Знаю куда! — отрезала она, и в её голосе зазвучала та самая стальная нота, что была в первый день их встречи.
— Через Черное болото есть тропка, о ней только старые охотники знают. Выведет к дальним, глухим озёрам. Там нас не найдут. Собирай!
Она сама, быстро и метко, как солдат перед боем, начала готовить узел. Небольшой, но весомый: остатки сухарей, сала, соли в тряпице. Свёрток с пелёнками и заветным мешочком трав. Кремень и огниво. Маленький котёл. Ружьё и весь запас пороха она сунула в руки Гавриилу. Свой, Степанов, нож он уже носил на поясе.
— Одежду тёплую, две пары портянок. Всё.
Они работали молча, в страшной, сосредоточенной спешке.
Сердце Арины колотилось так, что, казалось, его слышно, а в животе, будто чувствуя материнскую панику, тяжело и тревожно шевельнулось дитя. Она погладила живот, шепча: «Потерпи, родной, потерпи немного…»
Они выскользнули из избы, когда солнце уже клонилось к вершинам кедров. Им повезло — они успели. Едва они скрылись в чаще за кривым ручьём, как на поляну, подняв облако пыли, вкатились двое верховых, а за ними — трое пеших с ружьями наизготовку. Урядник и стражники.
Арина, выглянув из-за ствола старой ели, увидела, как они окружают её пустой, безмолвный дом. И увидела лицо деда Федосыча среди них — испуганное, виноватое, машущее руками в сторону леса. Предатель. Не со зла, от страха и глупости, но предатель.
Она не стала смотреть дальше. Рванула Гавриила за рукав.
— Бежим. Они пойдут по следу. Надо до болота успеть, пока свет.
Они бежали. Вернее, она бежала, но он почти нёс её, поддерживая под локоть, обнимая за плечи, принимая на себя её тяжесть и свой собственный, всесокрушающий страх.
Не за себя — за неё, за ребёнка. Лицо его было искажено гримасой ужаса и беспомощной ярости. Ветки хлестали их по лицам, корни норовили споткнуться. Она дышала прерывисто, со свистом, иногда останавливаясь, чтобы схватиться за дерево и перевести дух, прижав руку к боку, где кололо.
— Оставь меня, — хрипела она в один из таких привалов. — Спасайся один. Я только тяну тебя.
— Никогда, — сквозь зубы цедил он, и в его глазах горел огонь, делавший его похожим на загнанного, но не сломленного зверя. — Или вместе, или никак. Держись, Арина. Ради него держись.
Они вышли к болоту на последнем свету. Туман уже стелился над кочками, делая пейзаж зыбким и нереальным.
Арина, опираясь на него, повела без колебаний. Она помнила каждую устойчивую кочку, каждую скрытую трясину. Шли, прыгая с островка на островок, проваливаясь по колено в ледяную, чёрную жижу, чувствуя, как сзади, уже у опушки, раздаются окрики и лай собак. Преследователи вышли на их след.
— Быстрее, — шептала она, и голос её был полон отчаяния и силы одновременно. — Вот, видишь ту кривую сосну? За ней — твердь. Там они не пойдут, побоятся.
Они доползли, вывалились на твёрдую, покрытую мхом землю уже в полной темноте.
Сзади, на болоте, мелькали огоньки — это стражники с факелами осторожно пробовали ступить на гиблые топи, но вскоре огни стали удаляться. Болото, их старый враг и спаситель, сделало своё дело.
Ночь они провели, дрожа от холода и шока, под корнями вывороченной бурей ели. Укрыться было нечем. Гавриил снял с себя пиджак укутал им Арину, прижимал её к себе, пытаясь согреть.
Она молчала, лишь изредка вздрагивала от спазмов в животе. Роды начались. Здесь, в лесу, в кромешной тьме, без тепла, без воды, без помощи.
Рассвет застал их на маленькой, скрытой со всех сторон поляне, куда они еле-еле добрели.
Арина уже не могла идти. Схватки скручивали её, частые и безжалостные. Гавриил, с лицом, мокрым от слёз и пота, в безумной спешке соорудил подобие шалаша из веток и плаща, развёл крошечный, дымный костёр.
Кипятил в котле воду, растаявший снег с вершин пихт, который он наскрёб по северным склонам.
— Воды, — стонала она. — Чистой воды…
Он подносил, поддерживая её голову, и руки его тряслись так, что вода расплёскивалась.
Роды были долгими и страшными. Он, не зная, как помочь, только держал её за руку, вытирал ей лоб, шептал обрывистые слова любви и поддержки, молился всем богам, в которых когда-либо слышал.
Арина стиснула зубы, не позволяя себе кричать, лишь издавая сдавленные, хриплые звуки.
Её сила, её дикая, животная воля к жизни поражали его. В какой-то момент, в предрассветных сумерках, она села, опираясь на него спиной, собрала все свои остатки сил и…
И раздался крик. Тонкий, чистый, яростный крик нового человека, ворвавшийся в сырую тишину тайги.
Гавриил застыл, онемев. Потом увидел, как Арина, вся в поту и слезах, с трясущимися руками, поднимает маленькое, сморщенное, покрытое белой смазкой существо. Она быстро, привычными движениями (как же она всё это знала? откуда?) обтерла его чистой тряпицей, перерезала пуповину своим ножом, перевязала, и, срывая с себя последнюю, сухую рубаху, закутала младенца.
— Мальчик, — выдохнула она, и в её голосе была такая вселенская усталость и такое безмерное счастье, что Гавриил разрыдался, припав к её коленям. — Крепкий. Здоровый. Глянь.
Он посмотрел.
Крошечное личико, сморщенное кулачками, огромные, плотно закрытые глаза. Его сын. Рождённый в бегстве, на голой земле, под открытым небом. Символ их любви и их несгибаемости.
— Сыночек, — прошептал он, касаясь дрожащим пальцем щечки младенца. — Наш сын.
Они провели на поляне три дня. Арина, окутанная всем, что было теплого, кормила ребёнка, а Гавриил, как одержимый, строил над ними более капитальный шалаш, добывал пищу — нашёл гнездо с яйцами, настрелял из лука глухарей.
Он не спал, охраняя их сон, и в его глазах, помимо усталости, теперь горела новая, спокойная решимость.
На четвертый день, когда Арина уже могла сидеть, он сказал, глядя в глубь леса, туда, где темнела непроходимая чаща вековых кедров:
— Здесь оставаться нельзя.
Они, может, ищут. Надо идти дальше. Я присмотрел место. У озера Глухого. Там никто не бывает. Будем строить дом. Настоящий дом. Для нас троих.
Арина, прижимая к груди спящего младенца, посмотрела на своего мужа.
На этого сильного, израненного, не сломленного человека, который сейчас был полон такой созидательной мощи, что казалось, он одним взглядом может сдвинуть горы.
— Пойдём, — просто сказала она. — Куда ты — туда и мы.
Они тронулись в путь медленно, осторожно.
Он нёс узел и ружьё, она — завёрнутого в тёплые тряпки сына. Они уходили в самую глубь нехоженой тайги, оставляя позади страх, предательство и старую жизнь. Впереди был лес, полный опасностей и чудес. И была их новая, хрупкая и несокрушимая семья. У них не было ничего, кроме друг друга, своего ребёнка и нерушимой веры в то, что они смогут построить свой дом там, куда не ступала нога урядника.
Дом, который будет уже не пристанищем, а крепостью, возведённой на фундаменте любви, рождённой в бегстве и закалённой в огне испытаний.
Тайга встретила их молчанием.
Не тем благодушным молчанием, что царило у ручья возле старой избы, а глубоким, настороженным, полным скрытых звуков и невидимых глаз.
Гавриил шёл впереди, прокладывая путь сквозь бурелом и заросли багульника, тяжёлый узел за спиной и ружьё наготове. За ним, ступая медленно и осторожно, двигалась Арина.
Она несла самое ценное — свёрток из тёплой овчины, в котором, пригревшись к её груди, спал новорождённый. Лицо её было бледно от усталости и недавней боли, но глаза, синие и ясные, горели твёрдой решимостью. Они шли не как беглецы, а как переселенцы, отправляющиеся основывать новое племя.
Они шли ещё два дня.
Гавриил выбирал самые глухие, непроходимые места, петлял, сбивал след, заходил в ледяные воды мелких речушек.
Он теперь был не только мужем и отцом — он был проводником, охранником, добытчиком. Каждый его шаг был выверен, каждый взгляд — остр и внимателен. Арина безоговорочно доверяла ему, следуя за его широкой спиной, и в этом доверии была их сила.
На третий день лес расступился, открыв гладь озера.
Не маленького, уютного лесного озерца, а огромного, мрачного, почти чёрного водоёма, окружённого стеной вековых кедров и елей. Вода была неподвижна, как зеркало тёмного. Это было Озеро Глухое. Место, куда, по словам Арины, даже охотники заходили редко — слишком глухо, слишком далеко, слишком много суеверных страхов было связано с этой чёрной водой.
— Здесь, — тихо сказал Гавриил, обводя взглядом высокий, сухой берег, поросший сосной. — Ветер с озера будет, но место открытое, с видом. Никто не подкрадётся незамеченным.
Они разбили временный лагерь под нависающей скалой, которая давала хоть какую-то защиту от непогоды. Гавриил в тот же день, не отдыхая, взялся за дело.
Первым делом он соорудил не шалаш, а настоящий, хоть и крошечный, сруб-времянку. Всего четыре венца, но крепко срубленных «в лапу», с маленьким окошком, затянутым пузырём, и низкой дверью. Крышу пока сделал из жердей и елового лапника. Внутри — нары из жердей, устланные тем же лапником и их скудными одеялами. Это был уже не приют, а основа дома.
Пока он рубил лес, Арина, сидя у костра с ребёнком на руках, наладила быт. Принесла воды, развесила сушиться пелёнки, сварила на крошечном очаге похлёбку из остатков сухарей и парочки пойманных Гавриилом на удочку окуньков.
Она была слаба, но её хозяйственная хватка, её инстинктивное умение обустраивать жизнь взяли верх. Она даже нашла время и силы разложить вокруг временки пучки полыни и пижмы — от комаров и для запаха.
Вечером, уже в срубе, при свете лучины (Гавриил настрогал смолистых лучинок из сосны), они сидели втроём. Младенец, названный ими Мироном — «мирный», «приносящий мир» — спал, завёрнутый в пелёнки, в колыбельке, которую Гавриил смастерил из бересты и ивовых прутьев за вечер. Было тесно, дымно от очага, но невероятно уютно.
— Вот и обосновались, — сказала Арина, глядя на пламя. Голос её был тихим, но спокойным.
— Это пока, — ответил Гавриил, точа нож о камень. Его профиль в огне был резок и суров. — Это — времянка. А дом… дом мы поставим там, на взгорке. Из лиственницы. Пятистенок, с сенями, с большой русской печью. Чтобы тепло было и тебе, и Мирону. Чтобы окна — на озеро и на лес. Чтобы крыша крепкая.
Он говорил не мечтая. Он строил планы. Конкретные, ясные.
— Землю вокруг расчистим. Огород устроим. Не такой большой, как прежний, но свой. И забор — не из жердей, а частокол, крепкий. И баню, конечно. Рядом с озером, чтоб воду носить близко.
Арина слушала его, и сердце её наполнялось тихой, горькой и сладкой одновременно, гордостью. Этот человек, которого судьба била так жестоко, не сломался. Он не просто выживал. Он строил империю. Их маленькую, лесную империю.
— Много работы, — сказала она.
— Работа нас не сломит, — отозвался он, поднимая на неё взгляд. В его тёмных, глубоких глазах горела та же неугасимая искра, что и в ночь побега. — Работа даст нам жизнь. Настоящую. Постоянную. Здесь нас уже не найдут. Здесь мы — хозяева.
Следующие дни и недели превратились в ритмичный, напряжённый труд.
С первыми лучами солнца Гавриил уходил в лес — выбирать деревья для будущего дома. Он искал не просто прямые, а особые, здоровые, выстоявшие бури лиственницы. Валить их было опасно — звук падающего гиганта мог разнестись далеко. Он делал это с умом, подпиливая стволы так, чтобы они падали в гущу другого леса, глуша удар. Потом обтёсывал, готовил брёвна. Руки его снова покрылись кровавыми мозолями, но теперь это были мозоли созидания.
Арина, окрепшая с каждым днём, не оставалась в стороне. С Мироном за спиной, в слинге из той же овчины, она заготавливала оставшиеся с лета ягоды и грибы, которые в изобилии росли когда-то вокруг озера, ставила силки на мелкого зверя, сушила рыбу, пойманную Гавриилом.
Она разметила место под будущий огород, начала мечтать как потихоньку корчевать пни.
Их быт, несмотря на всю примитивность, налаживался с удивительной скоростью. У них уже был свой распорядок, свои тропинки, свои тайные места.
Иногда, по вечерам, Гавриил брал сына на руки и выносил его на берег озера. Он показывал ему мир, который теперь принадлежал им: чёрную, таинственную воду, отражающую первые звёзды, тёмные силуэты кедров, багровеющую на западе полосу заката.
— Смотри, Мирон, — шептал он, и его грубый голос становился нежным. — Это твоё озеро. Твой лес. Твоё небо. Ты родился свободным. И таким останешься. Я тебе обещаю.
Арина стояла рядом, прислонившись к его плечу, и чувствовала, как в груди растёт нечто огромное и непобедимое. Это была не просто любовь. Это было единство. Они были не мужем и женой, а союзниками, основателями нового рода, затерянного в бескрайней зеленой пуще, но оттого — непобедимого.
Однажды, когда первый венец будущего дома уже лежал на подготовленном фундаменте из камней, Гавриил сказал, глядя на свою работу:
— К весне стены подведём под крышу. А уж потом внутри будем обустраивать. Успеем.
Они смотрели на начало своего дома — простого, крепкого, нерушимого. Он стоял на краю света, но для них он был центром вселенной. Дом, построенный не на страхе, а на любви. Дом, который защищали не заборы и замки, а непроходимая тайга и их общая, стальная воля.
И они знали, что какой бы свирепой ни была предстоящая зима, какие бы испытания ни готовила им судьба, у них теперь есть нечто, что нельзя отнять. Их сын, их любовь и этот дом, каждый венец в котором был пропитан не потом отчаяния, а потом надежды и непоколебимой веры в своё, выстраданное, навсегда обретённое счастье.
. Конец.