Чемодан не закрывался. В него предательски не влезал рукав зимней куртки моего пятилетнего сына. Я давила на крышку обеими руками, ломая ногти, глотая злые, горячие слёзы.
— Быстрее! — голос Романа звучал глухо, будто из-под воды. Он стоял в дверном проёме спальни, опустив голову. Не смотрел на меня. Смотрел на свои тапочки.
— Рома, на улице минус десять, — сказала я, не узнавая своего голоса. — У Вани температура была утром. Куда мы пойдём в ночь?
— А это ты раньше думать должна была! — визгливый голос Зинаиды Петровны донёсся из коридора. — Когда по чужим койкам прыгала! Нечего прикрываться ребёнком! Нагуляла — сама и воспитывай! А в моём доме байстрюкам места нет!
Я застегнула молнию с треском. Выпрямилась. Подошла к мужу вплотную. — Рома. Ты серьёзно? Ты веришь ей, а не мне? Мы прожили шесть лет. Ты нянчил его с роддома. Ты...
Он наконец поднял глаза. В них была мука. И страх. Животный страх перед матерью. — Кать... Ну мама говорит, что видела... СМС-ки какие-то. И глаза у него карие. А у нас у всех — серые. Ты же знаешь, она давно сомневалась.
— Глаза?! — я почти рассмеялась, истерично, страшно. — У моего отца карие глаза! Это генетика, идиот!
— Не смей оскорблять моего сына! — Зинаида Петровна влетела в комнату, как фурия. В своём бархатном халате, с массивной золотой цепью на шее, она напоминала злую королеву из дешёвой сказки. — Вон отсюда! Чтоб духу твоего через пять минут не было! И щенка своего забирай!
На кухне, на столе, остался стоять недоеденный "Медовик". Пять свечей, которые мы задули всего час назад, уже оплыли. Праздник, который превратился в казнь.
Всё началось не сегодня. Зинаида Петровна ненавидела меня профессионально, со знанием дела. Я была для неё "маляршей" — так она называла мою работу визажиста.
— Нормальные женщины на заводе работают или в бухгалтерии, — выговаривала она, поджимая губы. — А ты... Лица раскрашиваешь. Проституток всяких обслуживаешь.
— Я делаю макияж невестам и моделям, Зинаида Петровна. И зарабатываю больше вашего сына, — однажды не выдержала я.
Это была ошибка. Свекровь не прощала, когда ей указывали на несостоятельность её "золотого мальчика". Рома работал менеджером по продажам запчастей, звёзд с неба не хватал, но маму боготворил.
"Мама нас одна поднимала", "Мама жизнь положила" — эти мантры я слышала каждый день.
Когда родился Ванечка, я думала, её сердце оттает. Внук же! Первенец! Но в роддоме, глядя на сморщенный комочек, она выдала: — Чёрненький какой-то. У Ромки волосики светлые были. Точно наш?
Шесть лет она искала доказательства. Она разглядывала уши ребёнка, форму ногтей, родинки. Она шушукалась с соседками. Она изводила Рому намёками: "Что-то он на соседа с пятого этажа похож, не замечаешь?".
Рома отмахивался. Сначала. Но вода камень точит. А яд матери точит душу сына ещё быстрее.
Сегодня Ване исполнилось пять лет. Мы накрыли стол. Я испекла торт. Пришли крёстные, пара друзей. Всё было хорошо, пока Зинаида Петровна не постучала ложечкой по бокалу.
— Я хочу сказать тост, — заявила она, вставая.
В комнате повисла тишина. Я напряглась. Предчувствие беды кольнуло под ребрами холодной иглой.
— Я желаю своему сыну... — она сделала паузу, обвела всех тяжёлым взглядом, — наконец-то прозреть. И перестать кормить чужую кровь.
Бокал выпал у меня из рук. Красное вино залило белую блузку. — Мама, вы что такое говорите? — прошептал Рома.
— То и говорю! — она швырнула на стол конверт. — Я нашла это у Кати в сумке. Письмо от любовника!
Я схватила конверт. Это была квитанция из химчистки. На обороте кто-то корявым почерком написал номер телефона и имя "Ашот". — Это водитель такси, который вёз меня с заказом! — крикнула я. — Он сдачу не мог перевести, номер оставил!
— Ага, такси! — торжествовала свекровь. — Ашот! Конечно! И Ванечка у нас смуглый — в Ашота! Люди добрые, посмотрите! Разве это Ромин сын?
Гости сидели, опустив глаза. Им было стыдно. Не за меня. За неё. Но Рома... Рома смотрел на квитанцию. Потом на меня. Потом на Ваню. И я увидела, как в его глазах гаснет свет разума и зажигается подозрительность. Мамина работа.
— Кать... — спросил он. — Кто такой Ашот?
— Ты идиот? — спросила я тихо.
— Не смей так с мужем! — взвизгнула свекровь. — Всё, терпение моё лопнуло! В моём доме разврата не будет! Либо ты признаешься и уходишь, либо... Впрочем, уходи в любом случае!
И Рома промолчал. Он просто опустил голову и промолчал. Предал нас. Молчанием.
Я одела Ваню в прихожей. Он плакал, прижимая к себе нового робота — подарок отца. — Мам, мы куда? А папа? — Папа останется здесь, сынок. Мы поедем в путешествие.
— Проваливайте! — Зинаида Петровна стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. — И на алименты не надейся! Я заставлю Ромку сделать тест ДНК, и ты ни копейки не получишь, аферистка!
Я выпрямилась. Поправила шапку сыну. — Отличная идея, Зинаида Петровна. Мы сделаем тест. Завтра же.
— Делай-делай! Позорься! — хохотнула она.
Я посмотрела на мужа. Он так и не вышел из спальни. Спрятался. За юбкой матери.
— Рома! — крикнула я. — Запомни этот момент. Ты сейчас выгоняешь сына на улицу. Назад дороги не будет.
Тишина. Только шарканье тапочек за стеной.
Мы вышли в подъезд. Холодный воздух обжёг лёгкие. Лифт не работал, пришлось тащить чемодан и сонного ребёнка с седьмого этажа пешком.
На улице было темно и промозгло. Краснодарская зима — это не сугробы, это ледяной ветер с влажностью 90%, который пробирает до костей. Ваня дрожал.
Я достала телефон. Руки тряслись так, что я трижды не попадала по иконке вызова такси. "Поиск машины... Ожидание 15 минут".
15 минут на ветру с больным ребёнком.
— Алло, Люба? — я набрала подругу. Голос сорвался. — Люб... Нас выгнали.
— Кто?! — Люба, моя боевая подруга и администратор салона, где я арендовала место, не задавала лишних вопросов. — Где ты? Стой на месте. Я сейчас буду. У меня машина под боком.
Люба приехала через семь минут. Она выскочила из своего старенького "Ниссана", схватила Ваню, усадила в кресло, накрыла пледом. Потом швырнула мой чемодан в багажник, словно это был труп врага.
— Садись, — скомандовала она. — Печку на полную врубила.
Когда мы тронулись, меня накрыло. Я зарыдала. Громко, страшно, воя в голос. Весь стресс, вся обида, всё унижение выходили наружу. Люба молчала. Она просто вела машину и гладила меня по руке, когда мы стояли на светофорах.
Мы приехали к ней. В её маленькую однушку, где пахло кофе и кошачьим кормом. Ване постелили на диване, дали жаропонижающее. Он уснул мгновенно.
Мы сидели на кухне. Я пила коньяк, который Люба налила в кружку с надписью "Boss".
— Значит так, — сказала Люба, закуривая (она курила только в форточку и только в моменты Армагеддона). — Слёзы вытерла. Завтра едем в клинику.
— Зачем? — тупо спросила я. — Я и так знаю, что он Ромин.
— А они не знают. Или делают вид. Ты сделаешь самый дорогой, самый развёрнутый тест. С юридической силой. И тыкнешь им в морду.
— Люб, у меня денег на карте — пять тысяч. Рома заблокировал семейную карту, пока мы ехали. Пришло уведомление.
— Я дам, — отрезала Люба. — Считай это инвестицией в шоу. Я хочу видеть рожу этой старой карги, когда она поймёт, что облажалась.
— Я не хочу им ничего доказывать. Я хочу развод.
— Развод ты получишь. Но уйти надо красиво. Чтобы они до конца жизни локти кусали. И чтобы Рома, этот слизняк, знал, кого потерял. Сделай это ради Вани. Чтобы никто никогда не смел называть его "нагулянным".
Я посмотрела на тёмное окно. В стекле отражалась уставшая женщина с размазанной тушью. Визажист, который не смог нарисовать себе счастливую жизнь.
— Хорошо, — сказала я. — Завтра едем.
На следующее утро мы были в частной лаборатории. — Срочный тест? — регистратор подняла бровь. — Это будет стоить двойной тариф. Результат через 3 дня.
— Делайте, — Люба положила карту на терминал.
Нам нужен был образец отца. — Он не даст, — сказала я. — Он трубку не берёт.
— А нам не нужно его разрешение, если мы делаем "информационный" тест для начала, чтобы заткнуть рот, — прищурилась Люба. — Или... Постой. У тебя есть его вещи? В чемодане?
Я открыла чемодан. В спешке я сгребла не только свои вещи, но и то, что попалось под руку. Зубная щётка Вани. Моя расчёска. И... Ромина футболка, в которой он спал. Я сунула её, чтобы завернуть хрупкую баночку с кремом.
— Волосы есть? — спросила лаборантка.
Мы осмотрели футболку. На воротнике нашлось два коротких светлых волоса. — Подойдёт, — кивнула лаборантка. — Но вероятность ошибки выше, чем по слюне. Лучше бы, конечно, буккальный эпителий...
— Делайте по волосам, — решила я. — А потом, для суда, заставим его сдать официально. Сейчас мне нужна бумага для Зинаиды Петровны.
Три дня тянулись как вечность. Рома не звонил. Не писал. Ни "как Ваня?", ни "где вы?". Полная тишина. Видимо, мама запретила. Зато Зинаида Петровна развила бурную деятельность.
Мне позвонила общая знакомая. — Кать, тут такое... Зинаида всем рассказывает, что ты наркоманка. Что ты украла у них золото и сбежала с любовником-таксистом.
— Пусть говорит, — ответила я, сжимая телефон так, что побелели костяшки. — Скоро ей придётся взять свои слова назад.
Ваня всё спрашивал про папу. Я врала, что папа в командировке, на Луне, спасает мир. Врать сыну было больнее всего.
На третий день пришло СМС: "Ваш заказ готов".
Я поехала одна. Люба работала. Взяла конверт. Руки дрожали. Я знала правду, но яд сомнения, который капала свекровь годами, проник даже в меня. "А вдруг? Вдруг в роддоме подменили? Вдруг ошибка?".
Я вскрыла конверт прямо в машине. Пробежала глазами по строчкам. "Вероятность отцовства: 99,9999%".
Я выдохнула. Слёзы облегчения брызнули из глаз. Он наш. Он Ромин. Никаких Ашотов, никаких соседей.
Но потом я перевернула страницу. Там была развёрнутая генетическая таблица. Люба заказала расширенный анализ ("на все деньги", как она сказала), который показывал не только отцовство, но и наследственные заболевания и гаплогруппы.
Я посмотрела на маркеры. У Вани была редкая мутация в Y-хромосоме. Она передаётся только от отца к сыну. Значит, у Ромы она тоже есть. Я вспомнила, что год назад мы делали генетический паспорт для моего отца (подарок на юбилей). И я, из любопытства, тогда много читала про эти буквы и цифры.
Глаза зацепились за странность. Y-хромосома Ромы и Вани относилась к группе, характерной для... жителей Кавказа и Передней Азии.
Я нахмурилась. Отец Ромы, Анатолий Иванович, который умер три года назад, был коренным сибиряком, светловолосым и голубоглазым, как и сам Рома (Рома пошёл в отца, а не в темноволосую Зинаиду). У Анатолия Ивановича не могло быть такой гаплогруппы. Это было генетически невозможно для его рода, который он знал до седьмого колена (гордился казачьими корнями).
Я достала телефон и загуглила. Мутация R1b... азиатская ветвь...
У меня закружилась голова. Ваня — сын Ромы. Это 100%. Но Рома... Рома не мог быть сыном Анатолия Ивановича.
Зинаида Петровна, эта святоша, которая клеймила меня "гулящей", которая выгнала внука на мороз из-за "карих глаз"... Она родила Рому не от мужа.
Пазл сложился. Вот почему она так истерично искала черты "чужого" во внуке. Это называется "проекция". Она сама всю жизнь жила в страхе, что её тайна раскроется. Она судила меня по себе.
И тут генетика сыграла злую шутку. Гены настоящего отца Ромы (кем бы он ни был) спали в Роме, но "проснулись" в Ване, дав ему карие глаза и смугловатую кожу.
Я смотрела на бумагу и понимала: у меня в руках не просто тест на отцовство. У меня в руках ядерная бомба, которая снесёт этот "благородный дом" до основания.
Я завела мотор. Пора навестить родственников.
Я подъехала к их дому через час. У подъезда стояла машина Ромы. Значит, он дома. Не работает, страдает, наверное.
Я поднялась на седьмой этаж. Позвонила в дверь. Долго не открывали. Потом послышался голос Зинаиды Петровны: — Кто там?
— Это Катя. Открывайте, Зинаида Петровна. Я принесла то, что вы просили.
— Пошла вон, наркоманка! Я полицию вызову!
— Вызывайте, — крикнула я через дверь. — А я пока соседям расскажу про результаты теста. И про то, чей сын на самом деле Роман Анатольевич. И Анатольевич ли он вообще.
За дверью наступила тишина. Мертвая. Щелкнул замок.
Дверь открылась. Зинаида Петровна стояла бледная, но воинственная. — Что ты несёшь, дрянь?
За её спиной маячил Рома. Осунувшийся, небритый.
— Проходите, Катенька, — ядовито улыбнулась свекровь, но глаза её бегали. — Покажи свою филькину грамоту.
Я вошла. Не разуваясь. В грязных сапогах прошла по её драгоценному персидскому ковру прямо в гостиную.
— Вот, — я бросила конверт на стол. Тот самый стол, где три дня назад меня унижали. — Читайте.
Рома первый схватил бумагу. — 99,9 процентов... — прошептал он. — Мама! Я же говорил! Ваня мой!
Он поднял на меня глаза, полные слез. — Кать... Прости... Я дурак... Мама просто так убедительно говорила...
— Заткнись, — бросила я ему. — Читай дальше, Зинаида Петровна. Вторую страницу.
Свекровь взяла лист. Руки её дрожали. Она ничего не понимала в таблицах, но она видела моё лицо.
— Что здесь? — спросила она хрипло.
— Там генетический маркер, — сказала я тихо, глядя ей прямо в глаза. — Y-хромосома. Она передаётся только от отца к сыну. У Вани она такая же, как у Ромы. А вот у Ромы... она не такая, как была у Анатолия Ивановича.
Зинаида Петровна побелела. Она стала похожа на штукатурку, которая вот-вот осыплется.
— Ты врёшь... — прошептала она.
— Я была у генетика, — соврала я, блефуя на все сто. — Он подтвердил. Рома — не сын своего отца. Вы обманывали мужа всю жизнь. Вы принесли в подоле. И вы смели выгонять моего сына?!
Рома переводил взгляд с меня на мать. — Мама? О чём она? Кать, ты что несёшь? Папа — мой папа! Я же копия он!
— Ты похож на него цветом волос, — сказала я. — А вот нос... И группа крови... Помнишь, мы удивлялись, почему у тебя третья, а у родителей первая и вторая? Мама тогда сказала — ошибка в карте.
Рома посмотрел на мать. Зинаида Петровна опустилась на диван. Ноги её не держали.
— Это был один раз... — прошептала она, и этот шёпот прозвучал громче крика. — Толик был в командировке... на Севере... А он... он был молодым, красивым... Он был грек...
— Грек?! — Рома отшатнулся от неё, как от прокажённой.
— Толик не мог иметь детей! — вдруг закричала она, срываясь на визг. — Врачи говорили — бесплодие! А я хотела ребёнка! Я для нас старалась! Чтобы семью сохранить! Толик так и не узнал! Он любил тебя больше жизни!
— Ты врала ему... — Рома смотрел на неё с ужасом. — Ты врала мне... И ты выгнала Катю, зная, что сама...
— Я боялась! — разрыдалась свекровь, размазывая тушь по лицу. Теперь она не выглядела королевой. Она выглядела жалкой, старой, перепуганной бабой. — Я видела в Ванечке... его черты. Того грека. И я боялась, что Толик увидит! Что все поймут! Поэтому я хотела избавиться от него! От внука! Чтобы он не напоминал!
В комнате повисла тишина. Рома стоял, прислонившись к стене. Его мир рухнул. Его идол, его святая мама, оказалась лгуньей, которая чуть не разрушила его жизнь из-за своего страха.
Я забрала тест со стола. — Я подаю на развод, Рома. Алименты — 25%. И раздел имущества. Квартира, кстати, куплена в браке. Мне плевать на твои стены, но я заберу деньгами свою долю. Ради сына. Того самого, "с чёрными глазами".
Я повернулась и пошла к выходу. Зинаида Петровна сидела на диване, закрыв лицо руками, и выла. Рома молчал.
Я вышла из подъезда. Солнце слепило глаза. Мороз щипал щёки, но мне было жарко. Я достала телефон и набрала Любу. — Люб, ставь чайник. Мы победили.
Но я ещё не знала, что это не конец. Зинаида Петровна была не из тех, кто сдаётся без боя. Даже лёжа в руинах, она попытается укусить напоследок.
Эйфория от победы выветрилась быстрее, чем запах дешёвого растворимого кофе на кухне у Любы.
Вечером того же дня мы сидели на полу. Ваня строил башню из кубиков (единственное, что Люба нашла из игрушек — старый набор её племянника), а я считала деньги.
Ситуация была патовая. На карте — 4300 рублей. Жилья — нет. Работы — под вопросом (клиентки расписаны на неделю вперёд, но где их принимать, если я арендую место в салоне, а платить аренду нечем?). И самое главное — впереди война.
— Ты понимаешь, что она тебя живьём сожрёт? — Люба курила в форточку, выпуская дым в морозную краснодарскую ночь. — Зинаида Петровна — это не просто злая свекровь. Это танк в юбке. У неё связи в опеке, у неё подружки в администрации. Она сейчас очухается от шока и пойдёт в атаку.
— Пусть идёт, — я сжала кулак. — У меня есть компромат. Она боится огласки.
— Кать, ты наивная, как моя кошка, — хмыкнула подруга. — Компромат работает, пока о нём никто не знает. А если она решит, что терять нечего? Или, что ещё хуже, убедит всех, что ты этот тест нарисовала?
Телефон зажужжал. На экране высветилось: "Любимый". Я забыла переименовать контакт.
Это была Волна Первая: Отрицание.
Я взяла трубку. — Катя? — голос Ромы был пьяным и тягучим. — Кать, ты где? Возвращайся.
— Протрезвей, Рома.
— Да не пил я... Почти. Слушай, мы тут с мамой поговорили. Она успокоилась. Она говорит... ты это со зла. Это фотошоп, да? Ну скажи, что фотошоп!
Я закрыла глаза. — Рома, ты видел таблицу. Ты видел маркеры. Ты сам знаешь, что не похож на отца.
— Неправда! — заорал он вдруг, и я услышала, как он ударил кулаком по столу. — Папа меня любил! Он меня "казачком" звал! Это ты всё придумала, чтобы квартиру отжать! Мама права! Ты аферистка! Ты специально нашла какую-то левую клинику!
— Клиника лицензированная. Хочешь, пересдадим в государственной? Вместе?
— Никуда я не пойду! — взвизгнул он. — Не смей марать память отца! Если ты сейчас же не вернёшься и не извинишься перед мамой на коленях, я... я подам на тебя заявление! За клевету! И за похищение ребёнка!
— Ребёнок со мной, потому что ты выгнал нас на мороз.
— Я не выгонял! Это воспитательный момент был! А ты, стерва, воспользовалась! Короче так. Завтра чтобы была дома. Иначе я аннулирую твою прописку. Ты здесь никто, поняла? Никто!
Он бросил трубку.
Я посмотрела на Любу. — Он верит ей. Она убедила его, что тест — подделка.
— Естественно, — кивнула Люба. — Ему так проще. Признать, что он сын залётного грека, а любимый папа был рогоносцем — это больно. А признать, что жена — сука, которая хочет квартиру — это привычно и удобно.
На следующий день началась Волна Вторая: Атака.
Я приехала в салон к десяти. У меня была запись — невеста, сложный макияж, пробник. Я надеялась заработать три тысячи, чтобы купить Ване зимние ботинки (старые жали, а те, что в чемодане, были осенними).
Но на пороге салона меня встретила администратор смены, Ира (Люба сегодня выходная). Она отводила глаза.
— Кать... Тут такое дело. Хозяйка звонила. Сказала, твою аренду не продлевать.
— В смысле? — я опешила. — Я плачу исправно. У меня клиенты!
— Она сказала... — Ира понизила голос. — Звонила какая-то женщина. Представилась сотрудником санэпидемстанции. Сказала, что у тебя... туберкулёз. Открытая форма. И что если тебя не уберут, салон закроют на карантин на месяц.
— Что?! Какой туберкулёз?! У меня флюорография свежая!
— Кать, я понимаю. Но хозяйка в панике. Она сказала: "Никаких проблем. Пусть Волкова забирает чемодан и уходит".
Я стояла, хватая ртом воздух. Зинаида Петровна. Конечно. У неё старая подруга работает в СЭС. Это был удар под дых. Она не просто выгнала меня. Она лишала меня куска хлеба.
В этот момент дверь салона открылась. Вошла Зинаида Петровна.
Она выглядела безупречно. Норковая шуба, укладка (видимо, сделала с утра, чтобы боевой дух поднять), на лице — маска скорби и праведного гнева.
Она прошла мимо меня, как мимо пустого места, прямо к стойке администратора. — Девушка, я ищу мастера. Мне сказали, здесь работает... Екатерина Волкова?
— Она... вот, — Ира растерянно кивнула на меня.
Зинаида Петровна медленно повернулась. В её глазах плескалась ледяная ненависть.
— Ах, это ты... — громко, на весь салон, произнесла она. — Девушка, я бы не советовала вам у неё обслуживаться. Эта женщина — воровка. Она вынесла из моего дома золото, пока мы спали. И, говорят, она употребляет... вещества. Посмотрите на её руки, они же трясутся!
Клиентки в креслах замерли. Невеста, которая ждала меня, испуганно вжалась в диван.
— Зинаида Петровна, — я шагнула к ней. — Прекратите этот цирк. Или я прямо сейчас покажу всем результаты теста.
— Какого теста? — она рассмеялась, картинно запрокинув голову. — Того, который ты на принтере напечатала? Деточка, я уже подала заявление в полицию. О подделке документов и шантаже. Ты сядешь. И сына твоего в детдом заберут, потому что у наркоманки ему не место.
— Вы лжёте.
— Я? — она подошла ко мне вплотную. От неё пахло "Красной Москвой" и корвалолом. — Слушай меня внимательно, малярша. Ты думала, ты нашла на меня управу? Ты думала, я испугаюсь какой-то бумажки? Да Анатолий десять лет в земле лежит! Кому ты что докажешь? Кто поверит голодранке против уважаемой женщины?
Она понизила голос до шёпота: — Рома подписал дарственную. Вчера вечером. Он подарил свою долю в квартире мне. Теперь квартира полностью моя. Ты там никто. И прав у тебя нет. А если ты хоть слово вякнешь про "грека"... Я тебя в психушку упеку. Связи у меня остались.
Она развернулась и пошла к выходу, цокая каблуками. У двери обернулась: — И да. Ванечка не может быть сыном Романа. У Романа спермограмма плохая была в молодости. Мы лечили. Так что ищи своего Ашота, милочка.
Дверь хлопнула.
В салоне стояла мёртвая тишина. Невеста встала. — Извините... Я, пожалуй, пойду к другому мастеру.
Через десять минут я стояла на улице с чемоданом косметики. Без работы. Без репутации. И, судя по всему, без квартиры.
Дарственная. Она заставила его подписать дарственную. Это был умный ход. Если квартира принадлежит матери, она не делится при разводе. Это не совместно нажитое имущество супругов. Это имущество третьего лица. Она вывела актив из игры.
Я села на лавочку и закрыла лицо руками. Неужели я проиграла? Неужели правда ничего не стоит против наглости и связей?
Телефон пиликнул. Сообщение от Любы: "Кать, срочно домой. Тут повестка пришла. В суд. На развод. И определение места жительства ребенка. Истец — Волков Р.А."
Он подал первым. И, судя по скорости, заявление было написано ещё вчера, под диктовку мамочки.
Вечером у нас состоялся военный совет. Люба жарила картошку (запах масла немного успокаивал), Ваня смотрел мультики в наушниках, а мы сидели над документами.
— Дарственную можно оспорить, — сказала Люба. — Сделка совершена с целью сокрытия имущества от раздела. Это статья 10 и 168 ГК РФ. Мнимая сделка.
— Люб, ты парикмахер, а не юрист, — вздохнула я. — Чтобы это доказать, нужен адвокат. Хороший. А у меня денег на "Доширак" едва хватает.
— У меня есть знакомый, — Люба прищурилась. — Помнишь моего бывшего, Артура? Который меня чуть без штанов не оставил при разводе?
— Ну?
— Так вот, его адвокат меня тогда раздел так красиво, что я даже восхитилась. Зовут Давид Маркович. Старый еврей, циничный до мозга костей. Берёт дорого. Но...
— У меня нет "дорого".
— Но он ненавидит Зинаиду Петровну.
Я поперхнулась чаем. — Что?
— Мир тесен, Катя. Зинаида Петровна двадцать лет назад работала в торговле. И кинула его сестру на деньги. Давид Маркович злопамятный. Он тогда был молодым юристом, ничего сделать не смог. А сейчас он акула. Если мы скажем ему, кого надо топить... он может взяться за процент от выигрыша.
— Звони, — сказала я.
Давид Маркович принимал нас в офисе, который больше напоминал музей. Кожаные диваны, запах старой бумаги и дорогого табака. Сам он был похож на старого филина — в огромных очках и с неизменной ухмылкой.
Он выслушал мою историю молча. Посмотрел ДНК-тест. Хмыкнул.
— Значит, Зиночка Петровна... — он покачал головой. — Живучая гадюка. Я помню её. Она тогда магазином заведовала, недостачу на продавцов повесила. Моя сестра год выплачивала.
Он посмотрел на меня поверх очков. — Деточка, ситуация у вас дрянная. Квартиру они вывели. Работу вам перекрыли. Репутацию марают. По классике работают, грубо, но эффективно.
— Вы возьмётесь?
— Возьмусь. Но не ради денег. Ради удовольствия видеть лицо Зины, когда мы её прижмём. Но мне нужно больше, чем этот тест.
— Что?
— Тест ДНК — это моральный удар. К суду его пока не пришьёшь, он неофициальный. Нам нужно доказать, что дарственная была подписана, чтобы уйти от раздела. И нам нужно доказать, что вы вкладывали деньги в эту квартиру. Ремонт? Мебель?
— Кредит на ремонт брал Рома. Но платила я! Со своей карты!
— Выписки есть?
— В приложении банка.
— Отлично. Это уже кое-что. Но главный козырь у нас другой.
Он постучал пальцем по тесту ДНК. — Вы понимаете, что это значит юридически?
— Что Рома не сын Анатолия Ивановича?
— Нет. Это значит, что Роман Анатольевич Волков незаконно вступил в наследство после смерти своего "отца".
Я замерла. Анатолий Иванович умер три года назад. У него была дача, гараж и счёт в банке. Всё это унаследовали Зинаида (50%) и Рома (50%). Как наследники первой очереди.
— Если Рома не биологический сын, — продолжил Давид Маркович, хищно улыбаясь, — и если Анатолий Иванович не оставлял завещания (а он не оставлял, я проверил по базам), и если он не усыновлял Рому официально (а в советское время часто просто записывали на фамилию мужа)... То Роман — посторонний человек. Он не имел права на наследство.
— И что это даёт?
— Это даёт нам статью "Мошенничество" и "Незаконное обогащение". Сроки исковой давности ещё не вышли. Мы можем признать принятие наследства недействительным. Рома должен будет вернуть всё. А так как он всё уже потратил (на машину, на свои игрушки)... Он окажется должен государству или другим наследникам.
— У Анатолия Ивановича был брат, — вспомнила я. — Дядя Коля. В Сибири. Ему ничего не досталось.
— Вот! — Давид Маркович хлопнул в ладоши. — Мы находим дядю Колю. Рассказываем ему новость. Он подаёт иск. И у Зиночки и Ромочки земля загорается под ногами. Им будет не до квартиры. Им бы на свободе остаться.
— Это жестоко, — прошептала я.
— А выгонять ребенка на мороз — это милосердно? — парировал адвокат. — Вы хотите вернуть своё или быть святой?
— Я хочу вернуть своё.
— Тогда работаем. Но учтите: когда Зина поймёт, что мы копаем под наследство, она озвереет. Волна Третья: Торг начнётся очень скоро. И она будет грязной.
Мы начали действовать. Давид Маркович подал иск о признании дарственной недействительной. И ходатайство об аресте квартиры до суда. Параллельно он связался с дядей Колей из Новосибирска. Старик, узнав, что его брата "надули" и что его племянник — не родная кровь, сначала не поверил, а потом пришёл в ярость казачьего рода. Он выслал доверенность на ведение дела.
Через три дня Рома позвонил.
Это была Волна Третья: Торг (первая фаза).
— Катя, нам надо встретиться, — голос был трезвый и испуганный.
Мы встретились в кафе. Я пришла с Любой (как свидетелем и телохранителем). Рома был один.
Он выглядел плохо. Под глазами круги, руки трясутся. — Мама получила документы из суда. Про арест квартиры. И... звонил дядя Коля. Он орал так, что трубка вибрировала. Катя, что ты творишь?
— Я защищаю интересы своего сына.
— Ты хочешь посадить нас? Дядя Коля грозится уголовкой за мошенничество! Он говорит, мы украли наследство отца! Но я же не знал! Я всю жизнь думал, что я его сын!
— Незнание закона не освобождает от ответственности, Рома. А твоя мама знала. Она знала и молчала, когда вступала в наследство за тебя.
Рома схватился за голову. — Кать... Давай договоримся. Забери иск. Пожалуйста. Маму инфаркт хватит.
— А мне что с этого?
— Мы... мы отдадим тебе долю в квартире. Денежную компенсацию.
— Сколько?
— Миллион.
Я рассмеялась. — Квартира стоит десять. Половина — это пять. Плюс моральный ущерб. Плюс алименты. И не забывай про наследство дяди Коли. Там ещё миллиона на три набежит.
— У нас нет таких денег! — взвыл Рома. — Мама всё вложила в ремонт дачи!
— Продавайте дачу. Продавайте машину. Мне всё равно.
— Ты стала монстром, Катя.
— Нет, Рома. Я просто перестала быть жертвой.
Он ушёл, сгорбившись. Я думала, это победа. Но я недооценила Зинаиду Петровну.
На следующее утро в дверь Любиной квартиры позвонили. Я посмотрела в глазок. Опека. И полиция.
Сердце упало в пятки. — Открывайте! — грубый женский голос. — Поступил сигнал о ненадлежащем исполнении родительских обязанностей. Нахождение ребёнка в притоне.
Люба открыла дверь. На пороге стояла полная женщина с папкой и двое полицейских. — Волкова Екатерина?
— Я.
— Поступило заявление от гражданки Волковой З.П. О том, что вы удерживаете ребёнка в антисанитарных условиях, употребляете наркотики и занимаетесь проституцией на дому. Мы обязаны проверить.
Они прошли в квартиру. В чистую, уютную квартиру Любы. Но женщина из опеки морщила нос. — Кошкой пахнет. Алкоголь на столе (бутылка вина стояла закрытая). Ребёнок спит на диване? У него нет отдельного спального места?
— Мы здесь временно! Нас выгнали из дома!
— Это не оправдание. Ребёнок должен жить в нормальных условиях. А тут... — она провела пальцем по полке. — Пыль.
— Вы издеваетесь? — вспылила Люба. — Какой притон?!
— Гражданочка, не мешайте, — оборвал её полицейский.
Тётка из опеки достала акт. — В холодильнике еды мало. Одежда ребёнка в чемодане, не постирана. Мать выглядит нервозной (ещё бы!). Есть основания полагать, что нахождение ребёнка здесь опасно.
— Вы не заберёте его! — я закрыла собой вход в комнату, где спал Ваня.
— Мы пока не забираем. Мы даём предписание. Устранить нарушения. Либо вернуться по месту прописки ребёнка (то есть в квартиру свекрови!), либо... мы будем ставить вопрос об изъятии.
Она сунула мне бумажку. — И да. Папа ребёнка, Роман Анатольевич, подал заявление, что у него условия идеальные. Своя комната, бабушка-педагог (Зинаида Петровна работала в торговле, но диплом педа у неё был!). Суд будет учитывать это.
Они ушли. Я сползла по стене. Она била по самому больному. Она хотела отобрать Ваню. Или заставить меня вернуться — на коленях, ползти к ней, чтобы жить в аду, но с ребёнком.
Звонок. Зинаида Петровна. Я взяла трубку.
— Ну что, милочка? — голос был сладкий, торжествующий. — Были гости? Понравилось?
— Вы чудовище.
— Я бабушка, которая заботится о внуке. Слушай меня, тварь. Забираешь иск. Забираешь заявление про наследство. Пишешь отказ от алиментов. И тогда я, может быть, позволю тебе видеться с Ваней по выходным. Когда суд отдаст его нам.
— Вы его ненавидели! Вы называли его нагулянным!
— Это было в сердцах. А теперь он — мой билет в спокойную старость. И твой ошейник. У тебя 24 часа. Думай.
Гудки.
Я посмотрела на Ваню. Он спал, обняв робота. У меня не было жилья. Не было денег. Не было работы. Против меня была система, которую смазывала связями Зинаида. И у меня был только один козырь — старый грех, который мог уничтожить их, но мог и похоронить меня под обломками.
Давид Маркович позвонил через минуту. — Катя, плохие новости. Зинаида подключила тяжёлую артиллерию. У дяди Коли в Новосибирске сгорела баня. "Случайно". Ему намекнули, что дом будет следующим, если он не отзовет доверенность. Старик напуган.
Я закрыла глаза. Я стояла на краю. Либо сдаться и потерять сына. Либо прыгнуть в бездну и надеяться, что у меня вырастут крылья.
— Давид Маркович, — сказала я тихо. — Публикуйте историю. Везде. В соцсетях, в городских пабликах. С фото, с тестом ДНК, с угрозами.
— Вы уверены? Это война без правил. Вас польют грязью.
— Меня уже полили. Теперь моя очередь. Я хочу, чтобы весь город знал, кто такая Зинаида Петровна. И чей сын Роман на самом деле.
— Хорошо, — сказал адвокат. — Тогда держитесь. Завтра утром Краснодар проснётся знаменитым.
Утро началось не с кофе и не со звонка будильника. Оно началось с уведомления в телефоне, которое звучало непрерывно, как пулемётная очередь.
«Вам поставили лайк». «Ваш пост репостнули». «Новый комментарий: "Вот это жесть! Бабка совсем поехала!"»
Я открыла глаза. Люба уже сидела на кухне с ноутбуком, её лицо подсвечивалось экраном. — Кать, ты звезда, — сказала она, не оборачиваясь. — Десять тысяч просмотров за ночь. Весь "Типичный Краснодар" гудит. А в "Подслушано" уже вычислили адрес Зинаиды.
Я подошла к экрану. Давид Маркович сработал чисто. Пост был написан сухо, юридически грамотно, но эмоционально убийственно. Заголовок: «Свекровь выгнала внука на мороз из-за "не той" генетики. А ДНК-тест показал, что её собственный сын — не от мужа».
Приложены фото: скан теста (с замазанными личными данными, но читаемым результатом), скриншоты переписки с угрозами от Романа и аудиозапись разговора, где Зинаида Петровна признаётся, что "Толик не знал".
Комментарии были злыми. Народ требовал линчевать "святую женщину". Кто-то написал, что знает её: "Это же Зинка с рынка, она всегда такая хабалка была, строила из себя аристократку".
Это была Волна Четвёртая: Общественный резонанс. Самая страшная для таких людей, как моя свекровь. Она могла купить опеку, но она не могла купить молчание всего города.
В 10 утра позвонили с незнакомого номера. Голос был заискивающим. Это была та самая тётка из опеки.
— Екатерина Валерьевна? Это Тамара Ивановна... Вы знаете, мы тут пересмотрели акт обследования... В принципе, условия у вашей подруги удовлетворительные. Временные трудности, с кем не бывает. Мы закрываем дело. Вы только... уберите упоминание о нас из следующего поста, ладно? А то начальство нервничает.
— Я подумаю, — сказала я и повесила трубку.
Первая крыса побежала с корабля.
В 11:00 позвонил Давид Маркович. — Катерина, дядя Коля прилетел. Злой как чёрт. Он прочитал пост в интернете (внуки показали) и решил, что сгоревшая баня — это мелочи по сравнению с поруганной честью брата. Мы едем к Зинаиде. Собирайтесь. Будет весело.
Мы подъехали к дому свекрови кортежем. Я с Любой, Давид Маркович на своём "Лексусе" и такси, из которого вышел коренастый старик с тяжёлым взглядом — Николай Иванович, брат покойного свёкра.
У подъезда уже дежурили какие-то люди с камерами. Местные блогеры. — Это она! Это невестка! — зашумели они.
Мы прошли сквозь толпу в подъезд. Дверь квартиры была заперта. Звонок отключен.
— Ломай, — буркнул дядя Коля.
— Не надо, — Давид Маркович нажал кнопку на телефоне. — У нас есть ордер. Мы подали заявление о мошенничестве в особо крупном размере, и, учитывая резонанс, прокуратура дала добро на следственные действия.
Из лифта вышли двое полицейских и слесарь. Замок высверлили за минуту.
Мы вошли. В квартире пахло валерьянкой так сильно, что резало глаза.
Зинаида Петровна сидела в кресле, обмотанная мокрым полотенцем. Рома стоял у окна, глядя в щель между шторами на толпу внизу.
— Явились... — прохрипела свекровь. — Стервятники.
— Здравствуй, Зина, — дядя Коля шагнул вперёд.
Свекровь вздрогнула. Она не видела его десять лет. — Коля? Ты... ты чего припёрся?
— За правдой припёрся. И за наследством Толика. Ты, значит, моего брата всю жизнь за нос водила? Рога ему наставила? Чужого выродка ему подсунула, а теперь наследство делить вздумала?
— Не смей! — взвизгнула она. — Рома — сын Толика! По документам!
— По документам, может, и сын, — вмешался Давид Маркович. — А по факту — введение в заблуждение. Статья 159 УК РФ. Мошенничество. Вы знали, что Роман не является биологическим сыном, но вступили в наследство от его имени, лишив законного наследника второй очереди — Николая Ивановича.
Рома отлепился от окна. — Дядя Коля... ну мы же родные люди... Я же вырос у вас на руках...
— Не родные мы, Рома, — отрезал старик. — Ты мне никто. Ты сын грека. И мать твоя — лгунья. Вы меня чуть не сожгли в бане! Думали, я испугаюсь?
— Это не мы! — крикнул Рома. — Это случайность!
— Случайности не пахнут бензином, — сплюнул дядя Коля.
Началась Финальная Волна: Крах.
Полицейский кашлянул. — Гражданка Волкова, гражданин Волков. Вам придётся проехать с нами. Для дачи показаний по факту мошенничества и угрозы убийством (по заявлению гр. Волковой Е.В.).
Зинаида Петровна встала. Полотенце упало с её головы, открывая седые корни, которые она так тщательно закрашивала. Она посмотрела на меня. В её глазах больше не было ненависти. Только ужас. Ужас старой женщины, которая понимает, что проиграла всё.
— Катя... — её голос дрожал. — Катенька... Ну зачем ты так? Ну мы же семья... Ванечка — мой внук...
— Ванечка — ваш внук, Зинаида Петровна, — кивнула я. — К сожалению. Гены пальцем не раздавишь. Но видеть он вас не будет. Я не хочу, чтобы он учился у вас врать и предавать.
— Я отдам тебе долю! — вдруг закричал Рома, кидаясь ко мне. — Я всё подпишу! Только забери заявление! Я не хочу в тюрьму! Я на работе восстановлюсь! Кать, ну пожалуйста!
Я посмотрела на него. На мужчину, которого любила шесть лет. Которому гладила рубашки. Ради которого экономила на себе. Сейчас передо мной стоял чужой человек. Слабый, жалкий, готовый продать мать ради своей шкуры.
— Ты уже всё подписал, Рома. Дарственную маме. Теперь договаривайся с ней. И с дядей Колей.
— Николай Иванович, — обратился Давид Маркович к старику. — Какое ваше решение?
Дядя Коля оглядел квартиру. "Трёшку" в центре, которой Зинаида так гордилась. — Квартира — моя. По праву наследства. Я доказал родство, они — нет. Зина, даю тебе месяц на выселение. Продашь свои цацки, купишь комнатку в общаге. Там тебе и место.
— А я?! — взвыл Рома.
— А ты, племянничек... — дядя Коля усмехнулся. — Иди работай. Руки-ноги есть. Авось, человеком станешь.
— А как же Катя? — спросил адвокат. — Она вложила в ремонт и мебель свои средства. И материнский капитал.
Дядя Коля посмотрел на меня. В его суровых глазах мелькнуло что-то тёплое. — Девку не обижу. Квартиру продадим. Половину — мне, за моральный ущерб и как наследнику. Половину — Катерине и пацану. Ванечка-то хоть и не по крови, а по духу наш. Толик его любил.
Зинаида Петровна сползла по стене на пол. Она выла, раскачиваясь из стороны в сторону. Её мир, построенный на лжи и высокомерии, рухнул. И похоронил её под обломками.
ЭПИЛОГ
Прошло полгода.
Я стою в своём новом салоне. Он небольшой, всего три кресла, но он мой. На вывеске написано: "Екатерина. Студия визажа". Клиентов — очередь на месяц. Скандал, как ни странно, сыграл мне на руку. Женщины приходили посмотреть на "ту самую невестку, которая уделала свекровь", а оставались, потому что макияж я делала хороший.
Люба теперь мой официальный партнёр и управляющая. Она ходит с гордо поднятой головой и всем рассказывает эту историю, приукрашивая детали.
Ваня ходит в садик. Он перестал спрашивать про папу. Дети чувствуют фальшь лучше взрослых. Рома ни разу не приехал.
Квартиру мы продали. Дядя Коля сдержал слово — отдал мне половину. Этих денег хватило на хорошую "двушку" и на открытие студии.
Рома и Зинаида Петровна избежали тюрьмы. Давид Маркович заключил сделку: они не оспаривают продажу квартиры и возврат наследства, а мы забираем заявление о мошенничестве. Дядя Коля сказал: "Мараться об них не хочу. Пусть живут и грызут друг друга".
Они живут в съёмной "однушке" на окраине. Рома работает курьером, потому что в приличные места его не берут — служба безопасности пробивает его фамилию и натыкается на статьи в интернете. Зинаида Петровна перенесла микроинсульт, ходит с палочкой и пишет жалобы в ЖЭК — это её единственное развлечение.
Вчера я встретила их в супермаркете. Случайно. Рома толкал тележку с дешёвыми макаронами. Зинаида Петровна, в старом пуховике, пересчитывала мелочь у кассы.
Она увидела меня. Увидела моё пальто, мою укладку, моего сына, который держал за руку высокого мужчину (нет, не нового мужа, просто брата, который приехал в гости, но они этого не знали).
Её глаза сверкнули привычной злобой. — Нагуляла всё-таки счастье... — прошипела она, проходя мимо.
Я улыбнулась. — Не нагуляла, Зинаида Петровна. Заработала. И отвоевала.
Я взяла Ваню за руку, и мы вышли на улицу. Там светило солнце. Краснодарская весна вступала в свои права. Снег растаял. И грязь тоже смыло.
Я посмотрела на небо и подмигнула кому-то там, наверху. Может быть, Анатолию Ивановичу. Справедливость — блюдо, которое лучше подавать холодным. Но ещё вкуснее оно, когда ешь его своим, честно заработанным "Медовиком".
Жду ваши мысли в комментариях! Правильно ли поступил дядя Коля? Стоило ли сажать свекровь в тюрьму или жизнь её и так наказала? Ставьте лайк, если согласны, что тайное всегда становится явным!
