Поздний вечер. В приемный покой по «скорой» доставили первородящую. Совсем юная — шестнадцать лет. Ни карты из женской консультации, ни анализов, ни одного обследования. Чистый лист и полная неизвестность.
Выясняем детали. Оля, первокурсница медколледжа, приехала учиться из района. В консультацию не ходила — боялась. Причину страха мы поняли позже, а пока работали с тем, что имеем. УЗИ делать не стали: воды уже отошли, в такой ситуации датчик мало что увидит. В нашем распоряжении оставались только руки, опыт и КТГ.
При поступлении открытие было уже пять сантиметров — «экватор». Оля маленькая, худенькая, живот под стать хозяйке — крошечный. В голове сразу всплыли диагнозы: задержка развития плода, плацентарные нарушения. На вскидку плод потянул на 2,5 кг. Срок, судя по уверенно названной дате последних месячных, был доношенным, но детскую реанимацию я на всякий случай предупредила.
С эпидуральной анестезией не сложилось — возникли временные перебои с расходниками. Пришлось обходиться спазмолитиками. В акушерстве это звучит почти как ирония: «обезболивание», которое на деле почти не работает. Оля же проявила поразительное терпение. Пять часов борьбы — и начались потуги. Чтобы избежать разрывов, пришлось делать эпизиотомию.
Вскоре на свет появился мальчик — 2600 граммов. Закричал сразу, розовый, живой. Неонатолог кивнул: «Здоров».
Обычно после того, как наложен последний шов, родильницы первым делом тянутся к телефону. Спешат поделиться радостью с мужьями, мамами, подругами. Оля же лежала в тишине. Телефон ей принесла санитарка баба Маша, уже убиравшая палату.
— Держи, чего молчишь-то? Звони родным!
— А мне некому... — тихо ответила Оля.
— Как так? Ни мужа, ни родителей?
— Родители есть. Но они не знают. Я боюсь. У нас деревня, разговоров будет... Скажут: «в подоле принесла». Скрывала я.
Баба Маша всплеснула руками: «Ох, милая... Ну не здесь же ты его оставишь? Узнают ведь!» Я вмешалась, чтобы пресечь эти разговоры о «кукушках» на корню.
К рассвету работа была закончена: история дописана, назначения сделаны. В палате стояла тишина, лишь младенец в пластиковом кювезе тихо посапывал. Оля так и не прикоснулась к мобильному.
Ближе к обеду она сама несмело заглянула в ординаторскую:
— Доктор... Пожалуйста, позвоните моим родителям вы. Я не смогу начать этот разговор.
Я позвонила. Сказала просто: «Ваша дочь в больнице, с ней всё в порядке, приезжайте, нужно поговорить».
Они примчались в тот же день. Шок, конечно, был, но сцена, которой я опасалась, не состоялась. Всё прошло на удивление мягко. Как выяснилось, мама Оли сама родила её в семнадцать. Они мечтали о будущем для дочери, продавали мясо и урожай, чтобы оплатить учёбу в городе... но жизнь распорядилась иначе.
На следующий день родители приехали снова. Привезли мешки с вещами, нарядный конверт с кружевами. Люди оказались абсолютно адекватными и любящими.
Прошло несколько лет. Я читала лекцию по акушерству в медколледже и заметила в группе знакомое лицо. После занятия Оля подошла ко мне. Улыбнулась, повзрослевшая, серьезная. Рассказала, что сыну уже четыре года. Он живет в деревне с её родителями и прабабушкой, которой всего-то пятьдесят восемь. Оля учится и каждые выходные спешит к ним.
Так и живут — четыре поколения одной семьи, которую едва не разрушил один сильный страх.