Анна
Наш обычный рейс казался пародией на нормальную жизнь. Слишком яркий свет, назойливые стюардессы, туристы с рюкзаками. И мы с Ириной, сидящие рядом в бизнес-классе, словно два враждебных космических объекта в одном узком пространстве.
Мы не разговаривали. Я смотрела в иллюминатор на проплывающие облака, она — в планшет, но я видела, что она не читает, просто смотрит в одну точку. Её пальцы были стиснуты так, что костяшки побелели.
Стюардесса принесла ужин. Ирина отодвинула поднос.
— Не буду.
— Вам нужно поесть, — неосторожно сказала я.
Она медленно повернула ко мне голову.
— Вы теперь и за мой рацион отвечаете? Комплексная опека?
— Я просто...
— Не надо. Пожалуйста. Не надо заботиться. — Она снова отвернулась к окну. — Ваша забота... она как кислота. Разъедает всё, к чему прикасается.
Я замолчала. Что можно было ответить? Она была права в своей боли.
Через час полёта она вдруг заговорила, не глядя на меня.
— Он звонил вам?
— Леонид? Да. Всё хорошо. Разместили Тимура.
— Он сказал «спасибо, что ты с нами»?
Я не ответила. Но молчание было ответом.
— Я так и думала, — она усмехнулась беззвучно. — Мне он сказал «береги себя». Как коллеге. Которую отправляют в опасную командировку.
— Ирина, он просто... он не знает, как с вами говорить сейчас. Он сам на грани.
— Он с вами знает, — констатировала она. — С вами у него находится и благодарность, и поддержка. Со мной — только вина и раздражение. Потому что я — напоминание о его поражении. О том, что он не мог меня защитить от этого. А вы... вы пришли и встали в одну линию с ним. Вы — не поражение. Вы — новая надежда.
Она сказала это без эмоций, как будто читала диагноз со своей же карты.
— Вы не поражение, — попыталась я возразить, но голос звучал слабо.
— О, ещё какое. Мы с ним хотели ребёнка. Я не смогла его выносить. Это первое. Мы хотели быть сильными родителями. Я сломалась. Это второе. Я — ходячее напоминание о том, что его идеальный план провалился на всех этапах. А вы... вы — импровизация. И, кажется, она работает лучше.
Она замолчала. В салоне выключили свет. Пассажиры дремали. Мы сидели в темноте, и только свет от аварийных указателей падал на её профиль.
— Я его ненавижу сейчас, — тихо сказала она в темноту. — За эту слабость. За то, что он потянулся к вам, а не ко мне. И я ненавижу вас. Но больше всего я ненавижу себя. За то, что не могу быть такой, как вы. Холодной и целеустремлённой.
— Я не холодная, — прошептала я. — Я просто... уже всё потеряла до этого. Мне нечего бояться.
— Вот видите. А мне есть. Я боюсь потерять их обоих. И проигрываю на обоих фронтах.
Она больше ничего не сказала. Притворилась спящей. А я сидела и смотрела в темноту, и её слова раскалёнными иглами входили в мозг. Она видела всё. И от этого становилось ещё страшнее.
Мы прилетели утром. В аэропорту нас встретил водитель от клиники. Молчаливый немец, который лишь кивнул и помог погрузить багаж.
Дорога до клиники заняла час. Я смотрела на аккуратные домики, чистые улицы и думала, как здесь всё чужое. Даже воздух другой.
Когда мы въехали на территорию клиники, у меня сжалось сердце. Это было похоже на санаторий, а не на больницу. Но от этого было не легче. Это означало, что здесь лечат долго, тяжело и дорого.
Нас провели в палату. Леонид встретил нас в дверях. Он выглядел немного отдохнувшим, но напряжение в глазах не исчезло.
— Всё нормально? Перелёт? — спросил он, глядя на меня, потом на Ирину.
— Нормально, — сухо сказала Ирина и прошла мимо него прямо к Тимуру.
Она села на стул у кровати, взяла его руку и замерла. Как будто только сейчас, увидев его, позволила себе почувствовать что-то. Её лицо дрогнуло, губы задрожали. Она наклонилась и прижалась лбом к его ручке. Плечи её затряслись. Она плакала. Беззвучно, отчаянно.
Леонид сделал шаг к ней, но я схватила его за рукав и тихо покачала головой. Не надо. Пусть выплачется. Пусть хоть так.
Мы вышли в коридор.
— Как он? — спросила я.
— Пока только осмотры. Завтра консилиум, будут решать по протоколу. — Он провёл рукой по лицу. — Здесь... Здесь всё серьёзно. По-другому.
— Мы справимся, — сказала я автоматически, но слова прозвучали пусто.
— Да, — он просто кивнул.
В коридор вышла Ирина. Глаза красные, но лицо снова под контролем.
— Мне нужно в отель. Принять душ. — Она посмотрела на Леонида. — Ты идёшь?
— Я... я останусь пока.
— Конечно, — она кивнула. — Я так и думала. — Она повернулась ко мне. — Анна, вы со мной? Или вы тоже остаётесь?
Это был прямой вопрос. И вызов.
— Я останусь, — сказала я тихо. — На пару часов. Потом сменю вас.
— Как удобно, — произнесла она и ушла, не оглядываясь.
Леонид вздохнул.
— Она никогда не простит.
— Ей и не нужно прощать, — сказала я. — Ей нужно, чтобы её сын выжил. Всё остальное — вторично.
Мы вернулись в палату. Тимур спал. Я подошла, поправила капельницу. Леонид стоял сзади.
— Она права, знаешь? — тихо сказал он. — Я веду себя как подлец. Бросил её одну в отеле.
— Ты не бросил. Ты здесь, с сыном. Это и есть сейчас самое важное.
— Но я должен быть и с ней. Она моя жена.
— А я кто? — сорвалось у меня. Я обернулась. — Кто я здесь, Леонид? Сиделка? Благотворитель? Или уже настолько часть этого кошмара, что ты даже не задумываешься, как это выглядит?
Он смотрел на меня, и в его глазах было смятение.
— Ты... ты помощь. Ты поддержка. Ты...
— Я женщина, которая любит вашего сына как своего. И которая волей-неволей впуталась в ваш разваливающийся брак. И я не знаю, как из этого выбраться. И не хочу. Потому что выбраться — значит оставить его. — Я кивнула на Тимура.
Он подошёл ближе. Слишком близко.
— Я не хочу, чтобы ты выбиралась.
— А что ты хочешь? — прошептала я.
— Я хочу, чтобы всё это закончилось. И чтобы... чтобы ты осталась.
— Осталась где? В какой роли? — моё сердце колотилось как бешеное.
— Я не знаю. Но без тебя... я не справлюсь.
Он сказал это, и в его словах не было любви. Была отчаянная зависимость. Как у наркомана. И я была его дозой. Это было уродливо. Это было неправильно. Но это была правда.
И я, такая же отчаявшаяся, потянулась к этой правде. Как к единственному якорю в шторме.
— Я никуда не денусь, — сказала я. — Пока он нуждается. Пока...
Я не договорила. Пока ты нуждаешься. Но это уже было слишком.
Он протянул руку, коснулся моей щеки. Это было первое осознанное прикосновение. Не случайное. Не в порыве отчаяния. А именно — прикосновение.
— Спасибо, — прошептал он.
И в этот момент дверь палаты открылась. Вошла медсестра. Мы отпрянули друг от друга, как школьники, пойманные за руку. Медсестра, не обращая на нас внимания, проверила показания аппаратов, что-то записала и вышла.
Но момент был разрушен. Мы стояли, не глядя друг на друга, и атмосфера в палате стала густой и неловкой.
— Мне нужно... я пойду в отель, — сказала я. — Переведу дух.
— Хорошо. — Его голос снова стал отстранённым, деловым. — Я позвоню, если что.
Я вышла. В коридоре прислонилась к стене. Щека, где он прикоснулся, горела. А внутри была ледяная пустота. Мы шли по тонкому льду. И с каждым шагом он трещал всё громче. Скоро мы провалимся. И утащим за собой на дно всех.
Леонид
После её ухода я остался один. Тишина в палате давила. Только равномерный звук аппарата ИВЛ, который пока не подключили, но он стоял наготове, как чёрное напоминание.
Я подошёл к окну. Внизу, в парке, гуляли пациенты в халатах, кто-то с капельницами. Жизнь, пусть и больная, но жизнь. А у меня за спиной моя жизнь угасала по капле.
Я позвонил Ирине в отель.
— Приехала?
— Да. — Голос сонный, отстранённый. — Комната хорошая. Вид на парк.
— Хорошо. Отдохни.
— Ты когда придёшь?
— Не знаю. Вечером. Может, ночью.
— Понятно. — Пауза. — Она с тобой?
— Нет. Ушла в свой номер.
— А, у неё свой номер. Отдельный. Удобно.
— Ира, не надо.
— Что «не надо»? Констатирую факты. У вас своя жизнь здесь. У меня — своя в отеле. Всё честно.
— Это не жизнь! Это ад! И мы все в нём!
— Но одни — вместе, а другие — в одиночку, — сказала она и положила трубку.
Я швырнул телефон на кровать. Он отскочил и упал на пол. Я не стал поднимать. Просто стоял и смотрел, как на парк опускаются сумерки.
Пришёл профессор Зиглер, главный врач. Невысокий, седой, с внимательными глазами за очками.
— Herr Sokolov, — сказал он, пожимая мне руку. — Мы провели все preliminary исследования. Завтра в десять утра консилиум. Будем принимать решение о protocol.
— Какие шансы? — спросил я, ненавидя себя за этот клишированный вопрос.
— Шансы... — он развёл руками. — Мы не гадаем. Мы работаем. Ваш сын молодой организм. Это плюс. Болезнь агрессивная, уже резистентная — минус. Новый protocol... он тяжёлый. Очень. Не каждый взрослый выдерживает. Но если выдержит... шанс на long-term remission около сорока процентов.
Сорок процентов. Меньше половины. Игра в русскую рулетку с двумя пулями в барабане.
— Что будет, если не пытаться?
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Тогда мы переходим на palliative care. Обезболивание. Качество остающегося времени. Месяцы. Может, меньше.
Месяцы. Меньше. Эти слова ударили по солнечному сплетению.
— Мы пробуем, — хрипло сказал я. — Пробуем всё.
— Хорошо. — Он кивнул. — Завтра подробно всё обсудим. И... приготовьтесь. Первый этап — самый тяжёлый. И для него, и для семьи.
Он ушёл. Я поднял телефон с пола. Экран был в паутинке трещин. Как моя жизнь.
Я позвонил Анне. Она взяла почти сразу.
— Всё хорошо?
— Был профессор. Завтра консилиум. — Я передал суть.
Она долго молчала.
— Сорок процентов, — наконец сказала она. — Это много.
— Это мало.
— Это шанс. А у нас его не было. — В её голосе зазвучала та самая стальная решимость, которая меня и пугала, и притягивала. — Мы берём этот шанс. И будем драться за каждый процент.
— Он сказал, будет очень тяжело.
— А когда было легко? — она спросила просто. — Я приду через час. Сменю тебя. Ты сходи к Ирине. Поговори.
— Она не хочет разговаривать.
— Заставь. Она твоя жена. Она тонет. Ты можешь или спасти её, или бросить. Но если бросишь... ты потом никогда себя не простишь. Даже если Тимур выживет.
Она была права. Как всегда. Видя всё со стороны, она видела яснее.
— Хорошо, — сказал я. — Приходи.
Я вышел из палаты, пошёл в отель. Он был в пяти минутах ходьбы. Номер Ирины был на третьем этаже. Я постучал. Долго не открывали. Потом дверь отворилась.
Она стояла в халате, с мокрыми волосами. Глаза опухшие.
— Что? С ним что-то?
— Нет. Всё спокойно. Можно войти?
Она пожала плечами и отошла от двери.
Я вошёл. Номер был такой же, как мой: стандартная евро-однушка. На столе стояла недопитая бутылка воды. Она села на кровать, поджав ноги.
— Ну? Говори.
— Завтра консилиум. Будут решать по протоколу лечения.
— И?
— Шансы сорок процентов на длительную ремиссию. Если выдержит лечение.
— Если выдержит, — повторила она. — А если не выдержит? Умрёт раньше, в муках?
— Ира... — я сел в кресло напротив. — Мы должны попробовать.
— «Мы». Это кто? Ты и она уже решили. А я что? Статист?
— Ты его мать! Твое слово решающее!
— Но вы его уже сказали за меня! — она повысила голос. — Вы уже всё решили! Продали, заняли, прилетели! Меня просто поставили перед фактом! Как всегда! Ты никогда не спрашиваешь, Леонид! Ты приказываешь!
— Потому что если бы я спросил, ты бы сказала «нет»! — закричал я в ответ. — А я не могу принять «нет»! Понимаешь? Я не могу просто сидеть и смотреть, как он уходит!
— А я могу! — она вскочила. — Потому что я смотрю на него и вижу, как ему БОЛЬНО! Каждый день! Каждую минуту! А это «лечение»... это будет ещё больнее! Ты это понимаешь? Ты готов взять на себя ответственность за его мучения?
— Да! — выпалил я. — Готов! Потому что за мучения в конце есть шанс! А за тихое угасание — нет!
— Ты эгоист! — она зарыдала, сжимая кулаки. — Жестокий, чёрствый эгоист! Тебе важнее твоя совесть, что ты «всё сделал»! А ему... ему важно, чтобы не было больно!
— Ему важно ЖИТЬ! — я тоже встал. Мы стояли друг напротив друга, как враги. — И я дам ему этот шанс! Даже если он будет меня ненавидеть за это потом! Даже если ты будешь ненавидеть!
— Я уже ненавижу! — выкрикнула она. — Ненавижу тебя! Ненавижу её! Ненавижу эту болезнь! Ненавижу себя! Я хочу, чтобы всё это кончилось! Любым способом!
Она упала на кровать, закрыв лицо руками. Её рыдания были беззвучными, отчаянными. Я подошёл, хотел обнять, но она отшатнулась.
— Не трогай меня. Уходи. Иди к ней. Вы там... вы там друг друга понимаете. Вы из одного теста сделаны. Жестокие, решительные. А я... я слабая. Оставьте меня. Просто оставьте.
Я постоял, глядя на её согнутую спину. Ничего не мог сделать. Ничего не мог сказать. Все слова были уже сказаны, и все они были как ножи.
— Я в больнице, — тихо сказал я. — Если что...
Она не ответила.
Я вышел. В коридоре отеля прислонился к стене. Всё. Это был конец. Не официальный. Но настоящий. Наш брак умер здесь, в этом безликом номере отеля в чужой стране. Умер под грузом боли, в которой мы не смогли быть друг для другом опорой. Мы стали врагами. А союзником я выбрал другую. И этот выбор был необратим.
Я вернулся в клинику. Анна уже была в палате. Она сидела и читала что-то на телефоне.
— Ну как? — спросила она, поднимая глаза.
— Всё, — сказал я просто. — Всё кончено.
Она поняла. Кивнула.
— Мне жаль.
— Не надо. Так было надо. — Я подошёл к Тимуру, дотронулся до его лба. — Остался только он. И это лечение. Всё остальное... не важно.
Я сказал это, но внутри была страшная пустота. Я сжёг мосты. Остался один на один с битвой. И с этой женщиной рядом, которая смотрела на меня с тихим пониманием. Которая тоже всё сожгла ради этого шанса.
Мы были двумя изгоями, прижавшимися друг к другу над пропастью. И завтра эта пропасть должна была поглотить нашего ребёнка. А мы должны были держать его за руки, чтобы он не упал на самое дно.
«Держись, сынок, — мысленно прошептал я. — Прости нас за всё. Прости за нашу слабость, за наш эгоизм, за нашу ненависть. Держись. Ради того, чтобы хоть что-то из этого кошмара имело смысл».
продолжение следует...