Свободный выходной казался подарком. Две тени на стене, наш с Андреем чайник, нет спешки, нет будильника. Я ходила по бабушкиной квартире в старой домашней футболке, босыми ступнями шуршала по паркету и думала, что вечером напеку пирог, мы включим старый фильм и наконец просто посидим рядом, без разговоров о его работе и без его привычного: «Не трогай прошлое, Наташа, оно пусть спит».
Прошлое Андрея всегда стояло за спиной, как закрытая дверь. Про мать он говорил мало и сжатым голосом. Я давно поняла: хочешь мира — не задавай лишних вопросов.
Звонок в дверь прозвенел коротко, но настойчиво, как удар по стеклу. Я даже не посмотрела в глазок — ожидала курьера с продуктами. И остолбенела: на пороге стояла Лидия Петровна с чемоданом на колёсиках, двумя коробками и тремя огромными шуршащими пакетами.
— Ну что ты застыла? — она даже не поздоровалась. — Проходить будешь давать?
Она протиснулась мимо меня, вещи, как живые, врезались мне в ноги. В прихожей сразу стало тесно и пахло её терпким одеколоном и нафталином. Лидия Петровна окинула взглядом стены, коврик, обувь.
— Грязь на счастье не ведёт, — почти шепнула. — Плитка не домыта. Куртки висят вперемешку. Как вы тут вообще живёте?
Она поставила вещи у стены, выпрямилась, достала из сумки прозрачную папку и протянула мне несколько листов.
— Держи. Это распорядок. Для вас двоих. С сегодняшнего дня.
На белых листах были аккуратные строчки, разбитые по времени. «Подъём — в шесть ноль ноль. Завтрак — в шесть тридцать: каша, яйцо, несладкий чай. Мытьё полов — в семь пятнадцать, по часовой стрелке, от окна к двери…»
— Это шутка? — я попыталась улыбнуться.
— Это приказ, а не просьба, — сказала она так, что у меня по спине пробежал холодок. — Иначе опять начнётся.
Зазвонил телефон. Андрей. Я почти закричала в трубку:
— Ты знал, что она приедет с чемоданами?!
С его стороны шумели голоса, гудели какие‑то приборы.
— Наташ, войди в положение, хорошо? — он явно говорил вполголоса. — Я вечером всё объясню. Сейчас не могу…
Связь оборвалась на полуслове.
Через час я не узнавала свою квартиру. Лидия Петровна металась бесшумной тенью: переставила посуду, мои кружки с котами отправила в коробку «на дачу», половину форм для выпечки назвала «лишними». В спальне она переложила наше бельё, мои платья сложила в стопку.
— Меньше тряпья — меньше бед, — бросила через плечо.
Она ежеминутно сверялась с часами.
— Встали вы сегодня поздно, но с завтрашнего дня подъём в шесть утра. В шесть тридцать завтрак, в семь пятнадцать ты моешь полы. По часовой стрелке, от окна к двери, не перепутай. В восемь надо закончить с водой, чтобы ни капли не оставалось в ведре. После восьми вечера вода в доме не стоит, ясно?
Я кивала, хотя внутри всё сжималось. Чужой человек диктовал мне, как жить в квартире, которая досталась от бабушки, с каждым углом связаны воспоминания о детстве, пахнущие вареньем и аптекой.
— Ручки дверей протираешь солёной водой ровно в двадцать один час семь минут, — продолжала она. — Не раньше и не позже. Перед сном трижды перекрести замок. И ещё: если Андрей заснёт на диване не по расписанию — не буди. Никогда. Поняла?
— Зачем все эти странности? — не выдержала я.
Она побледнела.
— Мы не успеваем… Так нельзя, ты не понимаешь, чем это грозит, — прошептала она не мне, а будто в пустоту.
Я решила, что это просто страх старости и одиночества. Но к обеду терпение лопнуло. Я нарочно не помыла полы в указанное время, отложила тряпку и села пить чай на кухне, оставив форточку открытой «после разрешённого часа».
Лидия Петровна вошла через десять минут, будто по запаху.
Она прошлась по комнатам, ладонью провела по стене, прижалась ухом к батарее, словно чего‑то слушала. Глаза у неё сделались стеклянными.
— Ты открыла форточку не по времени, — голос сорвался. — Ты не понимаешь…
И начался настоящий обряд. Она достала из сумки маленькие иконки и приклеила над каждой дверью. По углам сыпнула соль, аккуратными щепотками. У нашей кровати поставила стакан с водой и положила нож лезвием вниз.
— Это уже перебор, — я отняла у неё нож. — Объясните хоть что‑нибудь.
— Не шути с тем, чего не знаешь, — прошипела она и сжала мои пальцы до боли. — Я уже однажды ошиблась с распорядком. Это стоило жизни. Первой невестке Андрея. Тогда ещё до пожара…
Я вздрогнула. Про «какой‑то пожар» Андрей упоминал однажды, между делом, как про мелкую бытовую неприятность. Я тогда даже не стала уточнять.
К вечеру она перешла черту. Заявила, что в нашей спальне «нельзя жить до освящения», попыталась снять дверь с петель:
— Между супругами не должно быть тайн, тогда меньше соблазнов.
Мои платья, книги, даже папка с документами перекочевали в коробки.
— Всё личное — искра для пожара, — бормотала она.
Я пошла на кухню за водой, заглянула по пути в ведро для бумаг — и увидела там разорванные в клочья страницы. Мой старый дневник, тот самый, в который я писала ещё студенткой. Где‑то торчал обрывок с моим корявым: «Я никогда не стану такой, как она».
Меня точно ткнули раскалённой вилкой.
Я вытащила обрывки, ворвалась в комнату.
— Вы выбросили это?! Это мои записи! Моя жизнь!
— Я спасаю твой дом, а ты цепляешься за бумажки, — устало ответила она. — Всё личное нужно сжигать. Оно разгорается.
Я вырвала из её рук папку с распорядком, разорвала листы и бросила их ей под ноги.
— В моей квартире вы мне не указываете! Не нравится мой бардак — дверь там!
Она вдруг осела на стул, дрожа.
— Ты не понимаешь, на что он способен без режима… — голос сорвался на хриплый шёпот. — Ты не знаешь, каким Андрей был тогда.
Её глаза блеснули такой паникой, что на миг мне стало не по себе. Но обида была сильнее.
— Вон, — сказала я тихо. — Немедленно.
Она собирала сумку, как во сне, хватая первое попавшееся. Забрала только несколько старых фотографий из нашего комода и потёртый блокнот в тёмной обложке. Дверь хлопнула сухо, как выстрел.
Квартира наполнилась долгожданной тишиной. Я ходила босиком по коридору, наступая на разлетевшиеся обрывки её распорядка. Казалось, стены выдохнули. Я позвонила Андрею — его телефон был выключен. Номер не отвечал ни с первой, ни с десятой попытки.
С наступлением сумерек тишина стала липкой. В коридоре поскрипывали доски так, будто кто‑то осторожно ступает. В зеркале у входа в полумраке несколько раз мелькнуло чужое, вытянутое отражение — я включала свет, и там снова была только я, растрёпанная, с воспалёнными от слёз глазами.
Позже Андрей расскажет мне, что происходило в эти два часа.
Он поднимался по лестнице и ещё с нижнего пролёта услышал приглушённые всхлипы. На ступеньках, обхватив колени, сидела его мать с смятой сумкой у ног. Лицо серое, как пепел.
— Мам, что случилось?
Сначала она только качала головой, прижимая к груди тот самый потёртый блокнот. А потом, под его короткими, жёсткими вопросами, слова прорвались. Рваные фразы, словно куски давно заученного кошмара: первая невестка, её крик за стеной, пламя, которое вдруг оказалось «не просто огнём», ночь, когда Андрей сорвался с режима и стал «не тем», кого она вырастила.
Она достала из сумки старый, заляпанный копотью распорядок. Строчки почти слово в слово повторяли те листы, что я разорвала сегодня.
Андрей слушал и медленно бледнел. В обрывках её рассказа оживали картины, которые он долгие годы считал бредовыми снами: тёмный коридор, кровь на полу, горячий воздух с запахом гари, чьё‑то рваное дыхание у самого уха.
К концу её признания он стоял, вцепившись в холодные перила, белый как мел. Где‑то наверху настежь распахнута дверь нашей квартиры, я хожу по комнатам одна, шуршу страницами, не зная ничего. А он ещё не решил — поднимется предупредить меня или снова спрячется за мамин «приказ, а не просьбу».
Я тогда сидела на полу в коридоре, спиной к двери, среди бумажной трухи. Рваные листы шуршали под ладонями, как сухие листья. Часы в прихожей громко отмеряли секунды, в каждом щелчке слышался её командный голос: «Подъём», «ужин», «отбой».
Квартира будто сжалась. Стены, ещё утром родные, стали похожи на стенки клетки. Я поймала себя на глупой мысли: а вдруг она сейчас откроет дверь своим ключом и снова войдёт с сумкой, с этим потёртым блокнотом, и скажет: «Собирайся, ты всё делаешь неправильно».
Щёлкнул замок.
Я вздрогнула так, что с колен слетел обрывок с её аккуратным: «Мыть полы только по расписанию».
На пороге стоял Андрей. Мокрый от дождя, лицо серое, глаза какие‑то пустые.
— Ты знал, что твоя мать решила здесь жить? — вырвалось у меня сразу, без приветствия. Голос сорвался на хрип. — Ты знал про этот её бред с приказами?
Он не бросился ко мне с привычным «тише, успокойся». Не стал оправдываться за неё. Медленно разулся, аккуратно поставил ботинки, прошёл на кухню, сел за стол, как человек, которого только что ударили невидимой палкой по затылку.
— Закрой дверь, — тихо сказал он. — И сядь.
Я послушалась, хотя внутри всё всё равно кричало.
Он долго молчал, щёлкал ногтем по столешнице. Потом выдохнул:
— Я знал не всё. И не хотел знать. А сегодня… Мамка на лестнице сидела. Как выброшенная. И рассказала. Всё.
И он начал. Путано, сбиваясь, возвращаясь назад.
Про то, как в юности у него были провалы. Как ночью он вставал, не узнавая мать, ломился в двери, утром ничего не помнил. Как врач написал в карте длинное название, а отец ударил кулаком по столу и сказал: «Будет режим. Строгий. Минуты по линейке». Как распорядок висел не только над ним, но и над его первой женой. Как та однажды засиделась, не легла «по часам», забыла закрыть дверь, и в ту же ночь дом наполнился дымом.
— Мам говорит, официально тогда всё списали на проводку, — Андрей сжал ладони так, что побелели костяшки. — А она видела меня в коридоре. С какими‑то руками… в крови. Я не помню. Тогда меня в больницу увезли. Она умоляла, чтобы мне стерли эту ночь. Ей пообещали. А я думал, что это просто странный сон. Понимаешь?
Я смотрела на него, а у меня по спине медленно полз холод. Человек, с которым я делила подушку, годами жил, не доверяя даже собственной памяти. Рядом со мной.
— Значит, — медленно произнесла я, — все эти её «подъём в семь», «дверь на три оборота»… это не про чистоту и порядок. Это чтобы ты… не сорвался?
Он кивнул. Глаза блестели.
— Она уверена: если ты не будешь жить по расписанию, — я сглотнула, — я сгорю, как первая?
Он дёрнулся, как от пощёчины.
— Я не хочу быть для тебя угрозой, Наташа, — глухо сказал он. — Но я не знаю, кто я без этих правил. Сегодня мама достала старый лист, заляпанный копотью. Там дата. Сегодняшняя ночь. Там всё под неё рассчитано. Тогда тоже была гроза…
В окно уже стучали первые тяжёлые капли дождя. Я услышала далёкий глухой раскат, будто кто‑то встряхнул небо.
Я встала и начала ходить по кухне. Схватилась за тряпку, провела по столу, хотя там и так не было ни крошки. Посуда в сушилке звякнула.
— Слушай, — сказала я наконец. — Я не буду жить по её бумажкам. Ни дня. Но и делать вид, что ничего нет, тоже не буду. Так больше нельзя. Или мы учимся управляться с этим вместе, по‑настоящему, с врачами, без секретов… Или мы расстаёмся сейчас. Пока не поздно.
Слова повисли между нами, как тяжёлый занавес.
Андрей закрыл лицо ладонями, посидел так, потом поднял голову:
— Я согласен. Я устал бояться самого себя по чужим бумажкам. Но эта ночь… Наташа, она правда может быть тяжёлой. Мне самому страшно.
— Значит, готовимся, — сказала я. И только тогда заметила, что голос у меня ровный.
Мы спрятали все ключи в верхний ящик серванта, куда он в обычное время не дотянулся бы без стула. Закрутили в плите все краники, проверили выключатели. Убрали из спальни всё острое, даже ножницы для ногтей. В коридоре пахло металлом и чуть горелым пылью от старого щитка.
Когда стемнело по‑настоящему, в дверь кто‑то завизжал звонком, будто нажали не пальцем, а всем телом.
— Открой! — голос Лидии Петровны прошил дверь насквозь. — Немедленно! Вы с ума сошли, сегодня нельзя без режима! Отдай расписание, Андрюша! Ложитесь спать, как написано!
Она стучала не кулаком, а, казалось, тем самым потёртым блокнотом.
Я посмотрела на Андрея. Он побледнел.
— Не открывай, — прошептал он. — Пожалуйста.
Я взялась за ручку, повернула замок, приоткрыла ровно настолько, чтобы её лицо оказалось прямо передо мной. Мокрые волосы прилипли к вискам, в глазах не страх даже, а отчаяние.
— Лидия Петровна, — тихо сказала я. — Сегодня вы за порог не войдёте.
— Ты ничего не понимаешь, девочка… — она потянулась внутрь, но я перехватила её ладонь и мягко, но жёстко вытолкнула. — Он же…
— Хватит, — перебила я. — Ваши приказы не спасли ни его, ни вас. Дальше — мы с врачами. А вы отдохните.
Я закрыла дверь перед её лицом. Замок щёлкнул особенно громко. За дверью ещё какое‑то время шуршали шаги, слышался её приглушённый всхлип, потом всё слилось с шумом дождя.
Свет мигнул и погас. За окном полоснуло белым, в квартире сразу стало глухо и тесно. Только тиканье часов и частое Андреево дыхание в темноте.
— Мне… нехорошо, — выдавил он. — Как тогда… голова ватная… стены двигаются…
Он начал ходить из комнаты в комнату, задевая стулья. Дышал резко, будто его кто‑то душил. Я щёлкнула выключателем по привычке, хотя света не было, и от этого стало ещё страшнее.
— Андрей, — позвала я, но голос прозвучал чужим.
Он остановился в коридоре, спиной ко мне. Плечи ходили ходуном.
— Уходи в спальню, — сквозь зубы сказал он. — Закройся. Быстро.
Я послушалась. Заперла дверь, прислонилась к ней лбом. Деревянное полотно дрожало от его шагов.
Потом начались удары. Глухие, неровные. Сквозь них — его хриплое дыхание, обрывки слов.
— Открой… не уходи… мне темно… я… я опять…
Он стукнул так, что в кровати подпрыгнула подушка. В вазе на тумбочке звякнули стеклянные стенки. Я сжалась, как зверёк в норе, и вдруг ясно поняла: если сейчас спрячу голову под одеяло, мы так и будем всю жизнь прятаться. Сначала от его болезни, потом от её расписаний, потом друг от друга.
Я положила ладони на дверь.
— Андрей, слушай меня, — сказала как можно твёрже. — Ты — мой муж. Ты тот, кто каждое утро варит мне кофе, хотя сам его не любит. Ты тот, кто боится тараканов, но всё равно их выносит. Помнишь наш поезд в море, где ты потерял билет и весь вагон смеялся? Помнишь, как мы выбирали эту лампу в прихожую, ругались из‑за её цвета?
Он сначала только рычал в ответ, снова бил по двери. Но между ударами в его молчании стало появляться что‑то человеческое. Я говорила и говорила, вытаскивая из памяти все наши смешные и тёплые мелочи. Как он не умел завязать галстук. Как мы ночью смотрели старый фильм и смеялись до икоты. Как он однажды принёс мне в кармане маленькую глиняную кошку «на удачу».
Удары стали слабее. Потом он просто навалился на дверь всем телом, и я почувствовала его тяжесть через дерево.
— Я… помню, — прошептал он. Голос уже не чужой, наш. — Помню тебя… как пахнут твои руки после мытья посуды… мылом с ромашкой… Помню, как ты смеёшься, когда тебе страшно…
Он сполз вниз, и я вместе с ним, только по другую сторону. Сидели, разделённые тонкой фанерой, дышали в такт. За дверью, на лестничной площадке, стояла глухая тишина — кажется, мать уже не плакала, просто сидела.
Так мы и просидели до рассвета. Никакого огня. Никакого чёрного провала. Только следы от его кулаков на двери и мои отпечатки ладоней — чуть выше.
Утром свет проник в щели между шторами, и квартира показала нам последствия ночи: разбитая ваза в коридоре, перекошенная полка, смятый старый лист распоряда, который мать ночью всё‑таки успела просунуть под дверь. Я подняла его, посмотрела на ровные строчки и спокойно порвала на мелкие кусочки. Бумага хрустнула, как сухой лёд.
Андрей сидел на полу, сгорбившись, но глаза были ясные.
— Я всё помню, — сказал он. — Каждую секундочку. И как хотелось сломать дверь, и как ты говорила мне про лампу. Раньше после такого… там была пустота.
На кухне, к моему удивлению, сидела Лидия Петровна. Видимо, Андрей впустил её на минуту, когда я ещё не вышла из спальни. Она постарела за одну ночь так, словно на неё накинули серое покрывало. Руки дрожали над кружкой.
— Я думала, что спасаю, — хрипло сказала она, не глядя на нас. — Что если всё расписать, беда не случится. Режим — это же как забор. А оказалось… я сама в нём и застряла. И вас туда загнала.
В её словах я слышала не оправдание, а признание собственной зависимости от бумажных стен.
— Мы будем лечиться, мама, — тихо ответил Андрей. — По‑настоящему. С врачами. И я готов отвечать за то, что было тогда. Пускай разбираются, как надо.
Я кивнула. Впервые за всё время ощутила, что мы втроём находимся в одной реальности, где вещи называются своими именами, а не прячутся за словом «режим».
Через несколько дней Андрей лёг в клинику. Лидия Петровна уехала к дальней родственнице в другой город. Я осталась в квартире одна. Впервые — по‑настоящему одна, без чужих часов в голове.
Время потянулось, как густой мёд. Андрей звонил из больницы, рассказывал, как учится замечать первые признаки своей тьмы, как говорит с врачом о детстве и отцовском кулаке над столом. Лидия иногда набирала меня с чужого номера, тихо спрашивала, как я, как сын, и однажды выдавила слово, которое ей, наверное, казалось невозможным:
— Прости.
Я в это время перекрашивала стены в коридоре. Смывала с них её строгие взгляды, его ночные тени. С дверей сняла иконы, расставленные ею «по углам». Выбросила в мусор всё, что напоминало о старых распорядках: списки, таблички, аккуратно подписанные конверты «на понедельник», «на воскресенье». Поменяла замки.
Однажды вечером я села за стол с чистым блокнотом и ручкой. Комната пахла свежей краской и немного — свободой. Я не собиралась писать новый приказ. Я хотела просто навести порядок в своём дне. В моём, а не маминым, не Андреевым, не врачебным.
На первой странице вывела: «Подъём — когда высплюсь». Улыбнулась. Дальше — «Работа», «Отдых», «Встреча с подругой», «Поездка к Андрею в больницу». Никаких жёстких минут, только ориентиры. Не цепи, а ниточки, которые можно завязывать и развязывать.
На полку, где раньше лежал маминым почерком отпечатанный приказ, я положила тонкую прозрачную папку с рекомендациями врача для Андрея. Не как кнут, а как набор инструментов.
За окном стемнело. Часы в прихожей пробили то самое время, которое в её расписании было обведено красной ручкой как «опасное». Я задержала дыхание.
Ничего не произошло.
Ни шорохов за дверью, ни шагов по лестнице, ни запаха гари, только далёкий гул города и привычное тиканье. Квартира, недавно похожая на тюремную камеру чужой воли, стала тихой, живой. Моей.
Я вспомнила тот самый день, когда она сунула мне под нос свой блокнот и сказала: «Это приказ, а не просьба». Тогда мне казалось, что меня унизили. Теперь я понимала: это был крик страха человека, который всю жизнь боялся назвать вещи своими именами.
Я закрыла блокнот с моим новым, живым распорядком и впервые за долгое время легла спать без тревожного взгляда на часы. В голове не тянулись чьи‑то строчки «подъём», «отбой». Там было другое: выбор, ответственность и то самое простое, о чём мы оба с Андреем так долго забывали, прячась за бумагу, — любовь.