Он сказал это между делом, даже не отрывая взгляда от экрана:
— Ты зарабатываешь больше, поэтому и продукты покупаешь. Это справедливо.
Справедливо. Слово повисло в комнате, как пар над кастрюлей, только ещё более удушающе. Я стояла в дверях, обняв руками тяжёлые сумки, чувствуя, как пластмассовые ручки режут пальцы. На полу — старый линолеум с трещинками, в углу — его любимое кресло, в котором уже продавилась спинка. Он полулежал в нём, прижав к груди чёрный пульт, и громко щёлкал кнопками, пока на экране мелькали его танки, чужие города и чужие победы.
— Я ничего не возражаю, — произнесла я, хотя во мне всё возражало.
Моего голоса он, кажется, не слышал. В наушниках грохотали выстрелы, хрипели незнакомые мужские голоса: «Дави его, давай, давай!» Он прикусил губу, подался вперёд, будто от этого его стальная машина на экране поедет быстрее.
Я прошла на кухню. Узкий коридор встретил знакомой теснотой: слева — вешалка с нашими куртками, справа — обувь, кое-как сдвинутая к стене. Каждую пару я помнила на ощупь. Его тяжёлые кроссовки, купленные после моей премии, мои старые ботинки, в которых я уже третий год хожу на работу. Тогда он сказал: «Раз у тебя премия, надо порадовать себя», — и порадовал себя. Новые наушники, новая мышь, новая игра. Я же купила себе недорогую помаду и обычные джинсы по распродаже. Остальное — в продукты и в нашу панельную крепость с тонкими стенами и вечными соседями за стенкой.
Кухня встретила меня молчанием и запахом вчерашней гречки. Узкое окно глядело во двор, где жёлтый фонарь делал снег серым, почти грязным. Я поставила сумки на стол, слыша, как где-то там, в комнате, он радостно восклицает:
— Есть! Разорвал его!
Разорвал. Я вытащила из сумки картошку, лук, какой‑то самый простой набор того, что было по скидке. Мозоль на указательном пальце тут же напомнила, как я держу ручку целый день, заполняя бесконечные таблицы и отчёты. Он любит говорить, что сидеть в офисе — это не работа, «вот у него нервы напрягаются, когда он в бою». У него — в бою. У меня — в очередях, в маршрутке, в переполненных магазинах, где люди толкаются тележками и ругаются из‑за последней пачки недорогого сыра.
Я очистила картошку почти на автомате. Нож резал кожуру, а в голове всплывали сцены одна за другой. Вот мы сидим на кухне, я считаю по чекам, сколько уходит на еду, коммунальные платежи, проезд. Я аккуратно раскладываю бумажки по стопочкам, а он смеётся:
— Ты как старая бухгалтерша, честное слово. Да расслабься ты. Деньги приходят — деньги уходят.
Деньги уходили, в основном по пути к его игрушкам. Мышка с подсветкой, новая клавиатура, очередная игра, которая «обязательно нужна». Мои премии, мои переработки, мои выходные, когда я соглашалась выйти в офис, пока коллеги отдыхали, — всё это каким‑то волшебным образом превращалось в его радость. А мои выходные превращались в его горячие обеды и ужины. «Ты же всё равно дома будешь, приготовь что‑нибудь посерьёзнее», — говорил он, и я кивала. Готовила. Мыла за ним посуду. Стирала его футболки с танками наперёд.
Когда он в шутку высмеивал мою экономию, это было тоже «справедливо». Если я брала курицу подешевле, он кривился: «Ты что, опять эту резину купила? Ну ладно, я поем, конечно». Если я выключала лишний свет, он ухмылялся: «Вот уж кто точно родился с калькулятором в руках». Я смеялась вместе с ним, потому что так проще. Так привычнее.
Но сегодня слово «справедливо» задело иначе. Может, потому что сумки были особенно тяжёлыми. Может, потому что на кассе я снова стояла и считала в уме, что дешевле, а на телефоне мигал непрочитанный слух о его очередном желании купить себе новую игровую колонку: «Там такой звук, ты просто не понимаешь, это как эффект присутствия». Я уже давно чувствовала, что присутствую где‑то не там, где должна быть жена.
Вода в кастрюле зашумела, забормотала. Я добавила соль, послушала, как она растворяется в кипятке, как будто это были мои слова, которые я столько раз проглатывала. Я привыкла думать, что главное — мир. Не скандалить, не повышать голос. Возвращаться домой, как в крепость, а не на поле боя. Только крепость наша всё чаще напоминала клетку, в которой я бегаю по кругу — работа, магазин, кухня — пока он обстреливает чьи‑то виртуальные стены.
Из комнаты доносились обрывки фраз:
— Прикрой меня!.. Да ну, что за команда… Я один тут тащу…
Он там «тащил», а я здесь тащила пакеты, сумки, тарелки, кастрюли. И вдруг эта разница стала невыносимо ясной. Я стояла у плиты и чувствовала внутри странное спокойствие, как перед экзаменом, к которому давно готовилась, даже не зная об этом.
Я открыла холодильник. Холодный воздух пах наполовину пустыми полками и усталостью. На дверце — аккуратно сложенные магнитики из тех редких поездок, которые мы себе позволяли. Формально — вместе. По факту — я просыпалась рано, чтобы успеть сделать ему бутерброды в дорогу, пока он досыпал после ночных боёв. Вечером он жаловался на усталость, а я стирала его вещи в раковине, потому что в прачечную «слишком дорого».
Каждый предмет в кухне, казалось, имел свою историю. Сковорода с поцарапанным дном — о том, как он бросил в неё веточку зелени, попав прямо в горячее масло, и потом смеялся, когда оно брызнуло мне на руку. Треснутый стакан — о его «невзначай» резком жесте, когда он доказывал, что он, как мужчина, должен распоряжаться крупными покупками. А я… я должна покупать продукты. Потому что зарабатываю больше. Справедливо.
Я смотрела на кастрюлю, на эту обычную, повседневную утварь, и вдруг поняла, что сегодня она станет чем‑то иным. Не просто посудой. Местом, где всё встанет на свои места. Мне не хотелось кричать, ломать, устраивать сцены. Он бы всё равно списал это на «настроение», на усталость, на «женские штучки». Значит, нужно иначе.
Я начала готовить ужин так же, как всегда. Те же движения, тот же звук ножа о разделочную доску, тот же мягкий шорох лука, падающего в миску. Только внутри всё было по‑другому. Каждый ингредиент я словно взвешивала на невидимых весах. Это — за тот вечер, когда он на мои слова о нехватке денег ответил: «Ну не ходи тогда в свои кафе с девчонками, экономь». Хотя я там была последний раз ещё до свадьбы. Это — за мой испорченный отпуск, когда он почти всё время просидел за своим компьютером, объясняя, что «сейчас как раз события в игре, нельзя пропускать». Это — за бесконечные шурупы, провода, коробочки от новых устройств, которые я находила в самых неожиданных местах, пока думала, что у нас нет средств на простую штору на кухню.
Я добавила в кастрюлю то, что решила заранее. Тщательно, аккуратно, почти с нежностью. Я не спешила. Время тянулось густым сиропом, и в этом медленном течении я вдруг ощутила себя не загнанной лошадью, а человеком, который делает осознанный выбор. Не крик, не истерика, не жалоба маме по телефону. Жест.
Из комнаты донёсся тяжёлый вздох и скрип кресла.
— Ладно, всё, пацаны, на сегодня хорош. Пойду поем. Жена уже там колдует у плиты, — с гордой насмешкой сказал он в микрофон.
Я выключила газ и сняла кастрюлю с плиты. Крышка чуть звякнула, когда я поставила её на стол. Запах был… особенный. Я сама вдыхала его и чувствовала, как у меня по коже бегут мурашки. На первый взгляд — обычный ужин, но мне он казался немым криком.
Он вошёл на кухню, протирая глаза. Без наушников выглядел моложе, почти мальчишкой. Тот самый мальчишка, которого я когда‑то полюбила в институте за искренний смех и уверенность, что он свернёт горы. Эти горы так и остались в его играх, а в настоящей жизни тяжёлые сумки с продуктами тащила я.
— О, уже готово? — привычно спросил он, целуя меня в висок так же рассеянно, как дотрагивался до выключателя.
Он сел за стол, потянулся к тарелке, потёр ладони одну о другую.
— Сейчас бы чего‑нибудь вкусненького после боя, — пробормотал он и, не глядя, положил руку на крышку кастрюли. — Ну что там у нас сегодня, королева кухни?
Он приподнял крышку.
И в тот момент, когда его взгляд упал на то, что я приготовила, его лицо перекосилось, будто кто‑то незримый ударил его прямо по щеке. Крышка дрогнула у него в руке, а я, затаив дыхание, смотрела на него, ожидая первый звук — слово, выдох, любое проявление того, как он встретит мой тихий приговор, спрятанный в глубине простой кухонной кастрюли.
В кастрюле блеснула голая сталь. Я сама удивилась, насколько чисто мне удалось её выскоблить. Ни капли жира, ни разводов — только холодный круг металла и в центре, неровными, но уверенными буквами: «Ты зарабатываешь больше — вот и накорми себя сам».
По краю, веером, лежали сложенные чеки. Пожелтевшие уголки, смазанные чернила, мои фамилия и подпись, повторяющиеся раз за разом, как припев надоевшей песни.
Он сначала даже не понял. Моргнул, склонился ниже.
— Это что... — пробормотал он и вдруг усмехнулся. — О, понял. Диета. Пустая кастрюля — типа, хватит жрать по вечерам.
Слово «жрать» неприятно царапнуло слух, как ложка о зубы. Он хотел хохотнуть, но смех застрял у него в горле. Взгляд зацепился за толстую чёрную надпись, потом за первый чек. Я почти физически почувствовала, как в нём что‑то сдвигается.
— Ты это серьёзно? — голос у него стал выше, чем обычно. — Это... что за глупость?
Крышка дрогнула в его руке и с глухим стуком упала на стол. Лёгкий звон прокатился по кухне, отразился от плитки, ударил мне прямо в виски.
Я вдохнула запах — не было ни супа, ни поджарки. Пахло только прохладным металлом, маркером и моими собственными, до боли знакомыми духами, впитавшимися в кухонные полотенца. Пахло пустотой.
— Это не глупость, — тихо сказала я. — Это ужин. По твоим правилам.
Он схватил первый попавшийся чек.
— Магазин у дома... продукты... — пробормотал, проглатывая слова. — Второй. Третий. Это что, все за... — он запнулся. — За сколько?
— За последние несколько месяцев, — ответила я. — Тут не всё. Самые показательные.
Он поднял голову. Лицо словно осунулось, хотя прошло всего несколько мгновений.
— И что ты этим хочешь сказать? Что ты покупаешь еду? Так ты всегда... — он мотнул головой, как будто отгоняя назойливую муху. — Ты же сама говорила, что тебе проще. Что тебе всё равно. Что...
— Я говорила, что мне проще тащить пакеты, чем слышать, как ты в сотый раз повторяешь: «Ты же больше зарабатываешь, это справедливо», — перебила я. — Проще молчать, чем объяснять, что мне больно.
Он резко отодвинул стул, тот жалобно скрипнул.
— Больно? От чего тебе больно? От того, что я не лезу в твои... — он запнулся, ища слово, — расходы? Я же не прошу скидываться мне на мои игры, на мои... штуки. Я сам...
— Сам? — я слегка толкнула к нему один из чеков. — Это твой новый монитор. Вот тут. И твоя клавиатура с разноцветной подсветкой. И ещё какая‑то железка, в которой я так и не разобралась. Везде — моя карта. Моя подпись. Мой «сам».
Он опустил глаза. Я видела, как бегают его зрачки по строчкам, как он пытается что‑то высчитать, сопоставить.
— Ну ты же... — начал он тише. — Ты же сама оплачивала. Я думал, тебе несложно. Ты всё равно больше...
— Я больше зарабатываю, да, — кивнула я. — Но почему из этого вдруг следует, что я должна быть складом, кухней и обслуживанием в одном лице? Почему твоя зарплата — это «на крупные покупки, я же мужчина», а моя — на то, чтобы в доме было что есть и чем дышать?
Он замер, сжал чеки в кулаке так, что те жалобно захрустели.
— То есть теперь я ещё и виноват, что ты хорошо зарабатываешь? — в голосе появилась злость. — Ты хочешь, чтоб я чувствовал себя... иждивенцем каким‑то? Чтоб я хлеб по кусочкам отмерял?
Слово повисло в воздухе. Я услышала, как за стеной сосед включил воду, как в трубе загудело. Маленькая кухня стала ещё теснее, воздуха будто не хватало.
— Я хочу, чтобы ты почувствовал хоть что‑нибудь, кроме удобства, — выдохнула я. — Ты заходишь на кухню, садишься за стол и даже не задумываешься, откуда здесь суп, хлеб, чай, как они доехали из магазина, кто считал, кому отказывал. Для тебя еда — как кнопка в игре: нажал — и готово.
— Опять пошло, — он закатил глаза. — Игра, игры, «ты только и делаешь, что играешь». Может, ты ещё скажешь, что я ничего не делаю? Что я не работаю?
— Я скажу, что ты работаешь на своей работе, — спокойно ответила я. — А дома... дома ты как будто выходишь из себя и садишься за компьютер. Всё. На этом твоя смена заканчивается. Моя — никогда.
Он вскинулся.
— Ну прости, что я не прыгаю вокруг плиты, как ты! — выкрикнул он. — Я, между прочим, тоже устаю. Я тоже имею право...
— На отдых? — подсказала я. — Имеешь. А я?
Мы замолчали. Где‑то на кухне громко тикали часы. Я вдруг ясно услышала, как в чайнике остывает вода.
— Так, — он шумно выдохнул, будто собрался. — Давай без этих... сцен. Ты меня напугала своей кастрюлей, ладно, молодец, разыграла. Давай я сейчас закажу еду, поедим по‑людски, а потом...
— Нет, — сказала я. — Никаких «потом». Никаких «давай не сегодня». Это и есть наш ужин. Пустая кастрюля. И пустое участие. Смотри, запоминай вкус.
Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Взгляд метался: от моего лица — к надписи внутри кастрюли, к чекам, к плитке, на которой в пятнах застыли капли старого соуса. Как будто всё вокруг вдруг заговорило против него.
— Ты хочешь, чтобы я чувствовал себя плохим? — спросил он уже без злости, глухо. — Чтобы я доказал... что я не такой?
— Я хочу, чтобы ты наконец понял, что я не обязана тянуть всё, только потому что умею зарабатывать, — ответила я. — Что наши деньги — общие. Наш дом — общий. Наша усталость — тоже. И если ты считаешь справедливым, что я зарабатываю больше и покупаю продукты, то справедливо, чтобы ты хотя бы видел, сколько это стоит. В деньгах, в часах, в моих силах.
Он сел обратно, медленно, будто боялся, что стул под ним сломается. Ладонь легла на стол, пальцы всё ещё сжимали смятые бумажки.
— И что ты предлагаешь? — спросил он. — Конкретно.
Вопрос прозвучал неожиданно честно. Без привычной иронии, без защиты. Просто голый интерес, в котором сквозило что‑то вроде страха.
Я вдруг почувствовала, как дрожат колени. Это уже не был жест ради жеста. Теперь нужно было говорить по‑настоящему.
— Общий список расходов, — начала я, чувствуя, как внутри выстраивается давно готовая речь. — Общий счёт. Не «мои деньги» и «твои игрушки», а одна куча, из которой мы вместе решаем, на что идёт. Еда, бытовые вещи, твои железки, мои платья — всё. Не хочешь общий счёт — тогда равно делим обязательные расходы. Не по принципу «кто больше зарабатывает», а по принципу «кто живёт в этой квартире и ест из этой кастрюли».
Он кивнул, заметно сглотнув.
— Дальше, — попросил он.
— Обязанности по дому, — продолжила я. — Не так, что я готовлю всегда, а ты от случая к случаю «помогаешь». А расписание. Хотя бы пару вечеров в неделю ты готовишь ужин сам. Я не против яичницы, не против макарон, хоть салат из трёх овощей. Главное — чтобы ты поднялся из своего кресла и сделал это сам, а не ждал, когда оно случится магическим образом.
Он криво усмехнулся, но усмешка вышла какой‑то усталой.
— И ещё, — я глубоко вдохнула. — Один выходной в неделю только для меня. Когда я не думаю, что приготовить, не мою посуду, не бегу в магазин, если закончился хлеб. День, когда ты берёшь дом на себя. Полностью. А я делаю, что хочу. Сплю. Читаю. Хожу по городу. Ничего. Что угодно. Без чувства вины.
С каждым словом мне становилось легче. Словно я раскладывала по полочкам невидимые тяжёлые сумки, которые годами тащила в руках.
Он молчал. Я видела, как в его голове гудит, шевелится, спорит с самим собой. Наконец он вздохнул, потёр лицо ладонью.
— Я веду себя, как ребёнок, да? — хрипло спросил он. — Как тот студент, который обещал свернуть горы, а в итоге... — он махнул рукой в сторону комнаты, где беззвучно мигал экран.
— Ты ведёшь себя так, будто всё само собой, — мягко ответила я. — И я тебе это позволила. Очень долго.
Он поднял на меня глаза.
— Я не обещаю, что завтра стану другим, — честно сказал он. — Но я вижу эту кастрюлю. И мне стыдно. По‑настоящему. Если хочешь, давай попробуем по‑другому. По твоим правилам. То есть... по нашим.
Мы говорили до глубокой ночи. Сидели за столом, где вместо тарелок лежали чеки, а между нами стояла пустая кастрюля, как немой свидетель. Вспоминали, кто когда платил за коммунальные счета, кто таскал воду, кто мыл пол перед гостями, кто отменял свои планы ради чужих привычек. Иногда мы срывались, кричали, перебивали друг друга. Иногда замолкали и просто слушали, как за стеной кто‑то тихо храпит, как в подъезде хлопают двери.
К утру у нас было что‑то вроде нового негласного договора. Никаких подписей, печатей, штампов. Только усталые глаза, сухие губы и странное ощущение, будто из кухни вынесли невидимый шкаф с тяжестью.
Через несколько дней я впервые увидела его у плиты. Он стоял в моём старом фартуке, неловко держал нож, резал помидоры так, что половина сока стекала на стол. В раковине громыхала посуда, на плите что‑то подозрительно потрескивало. Пахло подгоревшим луком и свежим хлебом из ближайшей булочной, куда он сам сходил утром.
Кастрюля, та самая, стояла на конфорке, уже не холодная, а тёплая, с поднимающимся паром. Надпись на дне скрывалась под водой и овощами, но я знала, что она там. Как напоминание. Как якорь.
Я прислонилась к косяку и вдруг поймала себя на мысли, что не чувствую себя больше загнанной кухонной лошадью. Я хозяин. Не только этой плиты, но и своей жизни, своих сил, своих денег.
Справедливость, поняла я, — это не про то, кто приносит в дом больше купюр. Это про то, кто готов разделить и чек, и кастрюлю, и ответственность за то, что мы называем общим домом.
Я поправила ему фартук, он смущённо улыбнулся и протянул мне ложку.
— Попробуй, — сказал он. — Не обещаю шедевр, но... я старался.
Я зачерпнула, вдохнула аромат и подумала, что, наверное, это самый честный ужин в моей жизни.