Анна
Я решила остаться на ночь. Леонид выглядел как живой труп, а Ирина позвонила и сухо сказала, что не приедет — мигрень. Мигрень. У неё сейчас всегда что-то: мигрень, давление, бессонница. Я понимала, что это не притворство. Это тело и психика отказывались выдерживать это напряжение. Но от этого не становилось легче.
Когда стемнело, Леонид ушёл в соседнюю пустую палату, которую ему разрешили использовать как кабинет, чтобы работать. Вернее, пытаться работать. Он захлопнул дверь, и я осталась одна с Тимуром.
Ночная больница — отдельная вселенная. Шаги в коридоре редкие, но чёткие. Где-то тихо плачет ребёнок. Где-то журчит какой-то аппарат. Свет в палате был приглушён, только тусклый ночник у кровати и мерцающие огоньки мониторов.
Тимур спал беспокойно, ворочался, кряхтел. Я сидела в кресле, но сна ни в одном глазу. Я смотрела на него и думала о том, как всё должно было быть. Он должен был спать в своей кроватке под моим боком. Я должна была вставать к нему ночью, кормить, менять подгузник, укачивать. Вместо этого я три года вставала ночью от того, что мне снился его плач. Вымышленный плач.
Вдруг он застонал громче, зашевелился. Я вскочила, подбежала.
— Тимур? Малыш?
Его глаза открылись. Мутные, невидящие от жара и лекарств. Он смотрел сквозь меня.
— Ма-ма... — прошептал он хрипло.
У меня сердце остановилось. Он звал Ирину. Конечно.
— Сейчас, солнышко, — прошептала я, беря его ручку. — Мама... скоро.
— Мама... — он снова повторил и заплакал. Тихими, жалобными всхлипами, от которых кровь стыла в жилах. — Где мама? Бо-бо...
Он был в бреду. Он не понимал, где он и что с ним. Он просто знал, что ему больно и страшно, и нужна мама.
А мамы не было.
Что-то во мне надломилось. Все эти годы я хранила в себе образ холодной, расчётливой Ирины, которая купила моего ребёнка. А сейчас передо мной был её сын, звавший её в кошмаре, и её не было рядом. И она не могла быть рядом. Она была сломана.
Я села на край кровати, взяла Тимура на руки. Осторожно, чтобы не задеть трубки. Прижала к себе. Он был лёгкий, как пёрышко.
— Тссс, — зашептала я, покачивая его. — Мама тут. Я тут. Всё хорошо.
Я начала петь. Не колыбельную. Ту самую глупую песенку про мишку косолапого, которую пела моя мама мне. Я пела сквозь ком в горле, а он постепенно утихал, его плач перешёл в тихие всхлипы, а потом он снова погрузился в сон, прижавшись щекой к моей груди.
Я так и сидела, держа его на руках, и пела. Пела всё, что приходило в голову: и «Спят усталые игрушки», и «Баю-баюшки-баю». Я пела для него. И для той девушки, которая три года назад рыдала в пустой палате роддома. Я пела ей: «Вот он. Ты можешь. Хоть сейчас».
Не знаю, сколько прошло времени. Дверь тихо скрипнула. Я обернулась. В дверях стоял Леонид. Он стоял и смотрел на нас. На меня, качающую его сына и поющую. В его глазах было что-то такое сложное, что я не могла разобрать. Боль. Благодарность. Стыд. И что-то ещё... нежность?
Я замолчала.
— Он... он проснулся. Ему было страшно, — прошептала я, оправдываясь.
— Я слышал, — тихо сказал он. Он не вошёл. Остался на пороге, как будто боялся разрушить эту картину. — Он... он никогда так быстро не успокаивался. Даже с Ириной.
Я ничего не ответила. Просто продолжала качать.
— Ты устала, — сказал он. — Дай мне, я подержу.
— Нет, — резко сказала я. Потом смягчилась: — Он уже спит. Не надо тревожить.
Он кивнул и вошёл, сел в кресло напротив. Сидел и смотрел на нас. Молча.
— Ты хорошая мать, — вдруг сказал он. Просто. Без пафоса.
Меня будто ударило током.
— Я не его мать, — автоматически ответила я.
— А кто же тогда? — спросил он, и в его голосе не было вызова. Был искренний вопрос. — Та, что родила, выстрадала и сейчас не спит ночами у его кровати? Или та, что... не может?
— Не надо, Леонид, — попросила я, и голос задрожал. — Не надо этого говорить.
— Почему? Потому что это правда? Потому что это неудобно?
— Потому что это больно! — вырвалось у меня. — Больно ей. Больно тебе. Больно мне. Зачем это говорить?
— Потому что я устал врать! — он встал, прошёлся по палате. — Я устал врать себе, что у нас всё нормально. Что мы справимся. Что Ирина очнётся. Я устал делать вид, что ты — просто благотворитель. Ты не благотворитель, Анна. Ты — часть этой истории. Самая важная часть сейчас.
Я закрыла глаза. Его слова жгли. Они были как разрезание гнойной раны — больно, но необходимо.
— Я не хочу быть важной частью, — прошептала я. — Я хочу, чтобы он был здоров. И чтобы вы были счастливы. Без меня.
— Слишком поздно, — горько сказал он. — Ничего уже не будет без тебя.
Он подошёл, осторожно потрогал лоб Тимура.
— Температура вроде спала. — Потом посмотрел на меня. — Ложись спать. Я побуду.
— Не могу. Не усну.
— Тогда хотя бы отдай его, сядь в кресло. Ты вся затекла.
Я нехотя позволила ему взять Тимура. Он взял его с неловкой нежностью, которую я в нём раньше не замечала. Устроился в кресле, укачивая. Я села на его место, сгорбилась. Усталость накрыла меня с головой, костная, глубокая.
Мы сидели так в тишине: он с сыном на руках, я — наблюдая за ними. И в этой тишине что-то произошло. Что-то переключилось. Мы перестали быть чужими. Мы стали сообщниками. Союзниками в этой ночной вахте. И эта связь была крепче и опаснее любой страсти.
Я задремала. Сквозь сон слышала его шаги, его шёпот Тимуру. Чувствовала себя в безопасности. И это было самое страшное. Потому что этой безопасности не должно было быть. Она была построена на руинах чужой семьи.
Леонид
Утром приехала Ирина. Она вошла в палату, когда я сидел, держа на руках спящего Тимура, а Анна дремала, свернувшись калачиком в кресле. Картина была говорящая.
Ирина замерла на пороге. Я увидел, как её лицо исказилось. Не гневом. Чем-то хуже — холодным, безмолвным презрением.
— Идиллическая картинка, — произнесла она ровно.
Анна вздрогнула и проснулась. Увидела Ирину, села прямо, смущённо поправила волосы.
— Он ночью плохо спал, — быстро сказала я. — Мы с Леонидом дежурили.
— «Мы с Леонидом», — повторила Ирина, как эхо. — Как мило. Уже «мы».
Она подошла к кровати, посмотрела на Тимура. Её лицо смягчилось на долю секунды, потом снова стало каменным.
— Врач заходил?
— Нет ещё, — сказал я. — Всё стабильно.
— Прекрасно. — Она повернулась к Анне. — Вы спали здесь?
— Да, — тихо ответила Анна.
— В больничном кресле. Как неудобно. Наверное, спина болит. Вам бы домой, отдохнуть.
— Я... я не устала, — сказала Анна, но по её лицу было видно, что она врёт. Она была бледная, с синяками под глазами.
— Конечно, не устали, — сказала Ирина сладким голосом, который резал уши. — У вас же такая благородная миссия. Спасительница.
— Ира, — предостерегающе сказал я.
— Что «Ира»? — она обернулась ко мне. — Я что-то не так говорю? Я благодарю нашу благодетельницу. Она же всё для нас делает. И квартиру продаёт, и ночи не спит. Настоящая мать Тереза. Только почему-то вся внимание — к моему мужу и моему ребёнку. Странно, да?
Анна встала. Видно было, как она сжимает кулаки, пытаясь сдержаться.
— Я не хочу ссориться, Ирина. Особенно здесь.
— А где? — спросила Ирина. — Где нам ссориться? В кафе? В салоне? У нас общее пространство теперь — эта палата! И общий... объект внимания. — Она кивнула на Тимура.
Это было уже слишком.
— Выйдем, — резко сказал я Ирине.
— Зачем? Здесь и поговорим. При Анне. Пусть знает, в какой спектакль она вписалась.
— ВЫЙДЕМ! — я повысил голос, и Тимур во сне вздрогнул.
Ирина бросила на меня взгляд, полный ненависти, и вышла. Я последовал за ней, бросив Анне взгляд: «Извини».
Мы вышли в пустой коридор к окнам.
— Что с тобой? — зашипел я. — Ты ведёшь себя как истеричка!
— Я истеричка? — она засмеялась, коротко и беззвучно. — Я? Ты там внутри устроил семейный уют с твоей бывшей суррогатной матерью, а я истеричка? Ты хоть слышишь себя?
— Мы не «устроили уют»! Мы дежурили у больного сына, потому что его мать дома спала! — выпалил я.
Она отступила на шаг, будто я ударил её.
— Вот оно. Правда-то вылезла. Я — плохая мать. Не справляюсь. А она — героиня. Удобно.
— Я не это сказал!
— Ты это имел в виду! — её глаза наполнились слезами, но она не дала им скатиться. — Ты сравниваешь. И я в этом сравнении всегда проигрываю. Раньше я не могла родить. Теперь я не могу бороться. Я всегда недостаточно хороша для твоего идеала семьи! А она... она рожает и борется. Идеальная женщина для тебя. Бери её! Только не при мне. Не на моих глазах.
Она говорила шёпотом, но каждое слово било, как хлыст. И в каждом была своя правда. Уродливая, кривая, но правда.
— Я её не хочу, — соврал я. Потому что уже не был уверен. Хотел ли? Не знаю. Но её присутствие стало кислородом, без которого я задыхался.
— Врёшь, — прошептала она. — И самое страшное, ты врёшь в первую очередь себе. — Она вытерла глаза. — Ладно. Делай что хочешь. Но, Леонид, запомни. Когда всё это закончится... когда Тимур... — она не договорила, сглотнула. — Ты останешься один. И с ней тоже. Потому что то, что вас связывает — это он. А когда его не станет... не станет и вашей связи. Вы оба это знаете.
Она повернулась и ушла. Не в палату. К выходу. Я не стал её останавливать.
Я вернулся в палату. Анна стояла у окна, смотрела во двор.
— Ушла? — спросила она, не оборачиваясь.
— Да.
— Мне тоже стоит уйти.
— Нет, — сказал я. — Останься. Пожалуйста.
Она обернулась. Её лицо было печальным.
— Леонид, она права. Я разрушаю всё здесь. Я не хочу этого.
— Ты ничего не разрушаешь. Всё было разрушено до тебя. Болезнью. Ты... ты пытаешься что-то собрать из обломков.
— Но я собираю не то, что нужно! Не ту семью!
— А какая семья сейчас нужна? — спросил я, подходя ближе. — Та, где мать не может зайти в палату к сыну? Или та, где есть кто-то, кто может его успокоить и не сбежать?
Мы стояли друг против друга. Близко. Я чувствовал запах её шампуня. Простой, дешёвый. Не как у Ирины.
— Это неправильно, — прошептала она.
— Ничего уже не правильно, — ответил я. — С того самого дня, как нам поставили диагноз. Осталось только — выживать. Любой ценой. И помогать ему выжить.
Она кивнула, опустив глаза.
— Хорошо. Я останусь. Но только для него.
— Только для него, — повторил я как клятву.
Но мы оба знали, что это ложь. Она оставалась и для меня. Потому что я, как тонущий, хватался за неё. И она, спасая ребёнка, не могла не протянуть руку и мне. И в этой спасительной близости таилась новая, ещё более страшная опасность.
Врач зашёл с утренним обходом. Посмотрел Тимура, покивал.
— Завтра готовим к выписке. Документы для Германии готовы. Как с финансами?
— Будут, — коротко сказал я.
— Хорошо. — Он бросил взгляд на Анну, потом на меня. Ничего не сказал. Но в его взгляде было всё: «Берегите себя. Вы друг другу ещё нужны».
Когда он ушёл, я посмотрел на Анну.
— Завтра. Начинается.
Она глубоко вздохнула.
— Да. Начинается.
Мы оба смотрели на Тимура. Наше общее начало. И, возможно, наше общее конца.
продолжение следует...