Анна
Больница встретила меня запахом хлорки, тухлой еды из столовой и тишиной. Но не спокойной. А густой, давящей, как вата. В ней тонули шаги санитарок и приглушённый плач из-за дверей.
Я шла по длинному коридору павильона №6, и ноги подкашивались. Меня провожала медсестра, бросившая на мой поношенный рюкзак неодобрительный взгляд. «К кому?» — спросила она устало. «К Тимуру Соколову», — выдавила я. Её взгляд смягчился. Она просто кивнула и пошла впереди. Все здесь знали Тимура Соколова.
Дверь в палату была приоткрыта. Я замерла на пороге, схватившись за косяк, чтобы не упасть.
Он лежал. Маленький. Совсем не такой, как на фото в интернете, где он смеялся на качелях. Он был серый. Как пепел. Голова, казалось, слишком большая для этого исхудавшего тельца. Глаза закрыты. От носа шла прозрачная трубка. На ручке — фиолетово-жёлтый синяк размером с яблоко, и из него тоже торчала трубка, подключённая к аппарату, который тихо пищал.
Мир сузился до этой кровати. До этого писка. До поднимающейся и опускающейся груди под простынёй.
И тут я увидела её. Ирину. Она сидела у окна, в том самом сером пледе, и смотрела не на сына, а куда-то в пространство. Она была красивой даже сейчас, измученной. Дорогая блузка, аккуратные волосы. Но глаза... глаза были пустые. Как у стеклянной куклы.
А у изножья кровати стоял он. Леонид. Повернувшись ко мне спиной. Он смотрел на Тимура, и его плечи были согнуты под невидимой тяжестью. Он выглядел на десять лет старше, чем три года назад. Просветы седины у висков, мятая рубашка.
Медсестра кашлянула.
— Вас ждали, — сказала она и ушла.
Леонид обернулся. Его глаза встретились с моими. В них не было ни злобы, ни раздражения, которые я почему-то ожидала. Только глубокая, животная усталость. И что-то ещё... Стыд? Да. Именно стыд.
— Анна, — произнёс он тихо, как будто боялся разбудить Тимура. — Спасибо, что приехали.
Ирина даже не пошевелилась. Не повернула головы. Как будто я была призраком, которого она решила игнорировать.
Я не могла отвести глаз от Тимура. Сделала шаг. Ещё один. Подошла к кровати. Моя рука сама потянулась дотронуться до его щеки, но замерла в сантиметре. Я боялась. Боялась, что это сон. Боялась, что он рассыплется.
— Можно? — прошептала я, глядя на Леонида.
Он кивнул, сжав губы.
Я коснулась. Кожа была горячей, сухой. Живой. Из моей груди вырвался звук, не то всхлип, не то стон. Я прижала ладонь к его щеке, закрыла глаза. Вот он. Мой мальчик. Я чувствовала его тепло. Слышала его хриплое, неглубокое дыхание.
— Здравствуй, — прошептала я так тихо, что услышала только я. — Мама тут.
Я тут. Хоть на минуту. Хоть на touch.
Когда я открыла глаза, Леонид смотрел на меня. И в его взгляде было уже не только усталость. Было понимание. Такое же мучительное, как у меня.
Ирина наконец пошевелилась. Она медленно повернула голову. Её пустой взгляд упёрся в мою руку на щеке её сына. Потом поднялся на моё лицо.
— Выньте руку, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — Вы его разбудите. Или занесёте инфекцию. Вы же не в стерильном халате.
Я отдернула руку, как обожжённая. Леонид вздрогнул.
— Ира...
— Это моё место, — продолжила она всё тем же ледяным тоном, глядя прямо на меня. — У его кровати. Ваше место... где-нибудь ещё. В коридоре, например.
В палате повисла тяжёлая, невыносимая тишина. Писк аппарата казался теперь насмешкой.
Я отступила на шаг. Сжала кулаки. Вся моя жалость к ней, вся вина — испарились в одно мгновение. Осталась только ярость. Холодная и острая.
— Я не для того приехала, чтобы стоять в коридоре, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Я здесь, чтобы помочь. Чем могу.
— Чем вы можете? — Ирина подняла бровь. — Деньгами? У вас их нет. Связями? Тоже. Опытом ухода за тяжелобольными? Вы же медсестра в стоматологии, да? Вряд ли.
— Ира, хватит! — резко сказал Леонид. Его голос прозвучал хрипло, но властно. — Анна здесь по моей просьбе. Она имеет право.
— По твоей просьбе? — Ирина медленно поднялась с кресла. Её глаза наконец ожили, в них вспыхнул тот самый огонь, которого я ждала. Только направлен он был не на болезнь, а на меня. И на него. — Интересно. И о чём вы просили? О помощи? Или уже о чём-то ещё?
Леонид побледнел.
— Ты не в себе. Иди, выпей воды.
— Я в полном сознании. И я вижу, что происходит. Её там, — она кивнула в мою сторону, — давно не было. А теперь вдруг понадобилась. Как кстати.
Я больше не могла это слушать. Я повернулась и вышла в коридор. Дверь закрылась за мной, но я всё равно слышала их приглушённые, шипящие голоса.
Я прислонилась к холодной стене и стала медленно сползать на пол. Сели на линолеум, обхватила колени руками. Дрожала вся. Не от страха. От бессильной ярости. И от боли. Такая боль, кажется, разорвёт грудину.
Из-за двери донёсся сдавленный крик Ирины: «Она смотрит на него, как...» Дальше я не расслышала.
Я закрыла глаза и прижалась лбом к коленям.
Господи, за что? Ему и так хуже всех. Зачем ещё и это?
Я уже почти собралась встать и уйти. Просто уйти. Пусть разбираются сами. Но тут дверь скрипнула. Я подняла голову.
На пороге стоял Леонид. Лицо осунувшееся, глаза красные.
— Прости, — выдохнул он. — Она... она не владеет собой. Не обращай внимания.
— Я приехала не для неё, — сказала я, поднимаясь. Ноги слушались с трудом. — Я для него.
Я кивнула в сторону палаты.
Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Я знаю, — тихо сказал он. — И... спасибо. Правда.
В его голосе была такая искренняя, неподдельная благодарность, что моя злость схлынула, оставив после себя только усталость и ту же самую, съедающую боль.
— Что говорят врачи? — спросила я, стараясь говорить деловым тоном. — Что дальше?
Леонид провёл рукой по лицу.
— Дальше... — он горько усмехнулся. — Дальше — тупик. Если ничего не изменить.
И он начал рассказывать. О немецкой клинике. О деньгах, которых нет. О крошечном шансе, за который нужно бороться. Он говорил, а я слушала, и в голове складывался план. Безумный, но единственный.
Когда он закончил, я посмотрела ему прямо в глаза.
— У меня есть квартира. Мамина. Я её уже выставила. Деньги будут. Не все, но часть.
Он замер, глаза расширились.
— Анна, нет... Мы не можем...
— Можете, — перебила я. — Это не для вас. Это для него. И я не спрашиваю разрешения.
Мы стояли друг напротив друга в пустом больничном коридоре под тусклой лампой дневного света. Между нами висели три года молчания, горы обиды и вины. И лежал наш общий, умирающий ребёнок.
В его глазах что-то дрогнуло. Какая-то стена рухнула.
— Почему? — спросил он шёпотом. — После всего, что мы...
— Потому что он мой, — выдохнула я, и слёзы наконец хлынули, тихие, беззвучные. — Он мой, Леонид. И я не отдам его так легко. Ни болезни. Ни вам. Никому.
Я повернулась и пошла прочь по коридору, оставляя его стоять в ошеломлённом молчании. Мне нужно было air. Просто воздух. А потом — звонить риелтору и сказать, чтобы скидывал цену. Лишь бы продали быстрее.
Леонид
После того, как она ушла, я ещё минут пять простоял в коридоре, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. В голове гудело. «Он мой». Эти два слова переворачивали всё с ног на голову.
Я вернулся в палату. Ирина сидела на своём месте, снова уставившись в никуда. Но напряжение в воздухе висело, как перед грозой.
— Ты перешла все границы, — тихо сказал я, не глядя на неё.
— Я? — она фыркнула, но беззвучно. — Это ты привёл сюда нашу прошлую ошибку. Наш «биологический мусор», как ты сам её когда-то назвал.
Меня передёрнуло от этого воспоминания. Да, я так сказал. В пылу ссоры, когда Ирина рыдала, что не может забыть её лицо. Я сказал это, чтобы успокоить, чтобы обесценить. А сейчас эти слова вернулись и ударили меня по лицу.
— Она продаёт свою квартиру, чтобы помочь, — сказал я, глядя на Тимура.
— А, — Ирина кивнула с сарказмом. — Значит, теперь мы будем ей должны. Чудесно. Ты думал об этом? Что мы теперь будем ей должны навсегда?
— Мы должны спасти нашего сына! — голос сорвался, я чуть не закричал, но вовремя сдержался, бросив взгляд на Тимура. — Должны! А ты... ты просто сдалась. Ушла в свою раковину и сдалась!
Она подняла на меня глаза. В них не было ни злобы, ни слёз. Только холод.
— Я не сдалась, Леонид. Я просто устала. Устала бороться в одиночку. Потому что ты... ты всё это время боролся не с болезнью. Ты боролся с тем, что твой идеальный мир рухнул. Тебе важнее было сохранить картинку, чем просто быть здесь. С нами.
Она встала, подошла к кровати, поправила одеяло.
— А она... она пришла и сразу начала бороться. За него. Не за картинку. Не за свой долг. Просто за него. И я... я её за это ненавижу. Потому что я так не могу. У меня не осталось сил даже на ненависть к болезни.
Она вышла из палаты, не оглянувшись. Я остался один. Слова Ирины жгли, как кислотой. Потому что в них была горькая правда.
Я подошёл к Тимуру, сел на краешек стула, который только что занимала Анна. До меня ещё доносился лёгкий запах её духов. Что-то простое, цветочное. Не как у Ирины.
Я взял Тимура за руку.
— Слышишь, сынок? Вокруг тебя целая война идёт. Взрослые, глупые... Все такие lost. А ты просто спишь. Может, тебе и не стоит просыпаться в такой мир?
Сказал и испугался собственных мыслей. Нет. Он должен проснуться. Он должен жить. Ради этого можно всё. Даже терпеть эту невыносимую вину. Даже видеть, как твой брак разваливается на глазах. Даже принимать помощь от той, кого ты когда-то выбросил из своей жизни.
На следующий день я пошёл к главному врачу, Ковалёву. В кабинете пахло кофе и усталостью.
— Решение приняли? — спросил он, не глядя на меня, листая какую-то папку.
— Едем. В Германию. В клинику, о которой вы говорили.
— Финансовый вопрос?
— Решим, — буркнул я. Продам машину. Заложу дачу. Возьму кредит под безумные проценты. Приму деньги от Анны, как милостыню.
— Хорошо, — он наконец посмотрел на меня. Взгляд был опытный, усталый. — Документы на оформление я дам вашему... — он запнулся.
— Моей жене, — автоматически сказал я.
— Жене, — кивнул он. — И подготовьтесь. Там будет очень тяжело. И дорого. И морально тоже. Часто семьи... не выдерживают такого стресса.
«Нашу семью, доктор, вы уже похоронили», — хотелось сказать ему. Но я только кивнул.
Вечером, когда Ирина уехала домой переодеться (единственное, что она ещё делала по собственной воле), я снова встретил Анну в коридоре. Она принесла какой-то детский крем, говорила, что от пролежней.
— Я договорился, — сказал я ей. — Едем через неделю, если всё будет стабильно.
Она кивнула, сосредоточенно изучая этикетку на флаконе.
— Я успею к тому времени продать. Деньги будут.
— Анна, — я положил руку ей на предплечье. Она вздрогнула, но не отдернула. — Ты не обязана. Это не твоя ответственность.
Она подняла на меня глаза. Они были красные от недосыпа, но невероятно твёрдые.
— В тот момент, когда я подписала отказ, я сняла с себя всю ответственность. И это было самой большой ошибкой в жизни. Теперь я её беру обратно. Всю. И вы мне не указ.
Она аккуратно освободила руку и прошла в палату к Тимуру.
Я остался смотреть ей вслед. И понял страшную вещь. В этом аду, в этой кромешной тьме, её присутствие... было единственным источником какого-то странного, горького света. Она была сильной. Такой, какой должна была быть Ирина. Такой, какой должен был быть я.
И эта мысль была отвратительна. И невероятно притягательна. Как пропасть, в которую хочется заглянуть, даже зная, что упадёшь.
продолжение следует...