Мир был слишком тихим. Слишком плоским. Звуки — приглушенными, краски — выцветшими. Это было невыносимо. Как будто она была великой актрисой, вечно обреченной играть в пустом зале. И тогда Людмила Сергеевна делала глубокий вдох — и впускала в себя Шоу.
Невидимые прожекторы загорались с щелчком ее сознания. Воздух густел. Она выходила на сцену — в кафе, в магазин, в квартиру дочери — и с первого вздоха, с первого слова начинала творить Реальность. Свою Реальность. Ту, где она была центром, солнцем, вокруг которого должны вращаться все планеты-люди.
Вот она бросила остроту про соседку в шелковом платке — «нарядилась, как диван в доме нуворишей». Ее слушали! Дочь, Алиса, застыла с вилкой в руке. Официантка едва сдержала улыбку. Всплеск. Маленький, но яркий всплеск внимания. Он ударил в кровь, как глоток шампанского — игристый, мгновенный. Она чувствовала, как наполняется им: Вот он, я. Я вижу то, чего не видят другие. Я говорю то, что другие боятся сказать. Я — живая, я — блестящая.
Но шампанское выдыхалось моментально. Вкус оставался на секунду, а потом — пустота. Еще более зияющая, чем до этого. Потому что Алиса не смеялась. Она смотрела в тарелку, и ее поза, ее молчание были громче любого смеха. Они говорили: «Мне стыдно. Прекрати».
«Прекрати». Это слово было ледяной иглой. Оно означало: «Твое солнце — ненастоящее. Твой блеск — дешевый блеск. Замолчи. Исчезни. Будь как все, будь тенью».
Паника, острая и дикая, подкатывала к горлу. Нет. Нельзя исчезнуть. Если она замолчит, то растворится в этой серой мгле, станет никем. Она должна была подлить масла в огонь. Усилить голос. Сделать жест шире. Рассказать еще более пикантную историю, пусть даже приукрашенную. Дочь бледнела, втягивала голову в плечи, но за соседним столиком уже обернулись! Их взгляды — смесь шока и интереса — были новой порцией наркоза. Да, это было похоже на боль, но это была ощутимая боль, лучше, чем ничего. Лучше, чем это ужасающее чувство, будто тебя стирают ластиком.
А потом — дорога домой. Тишина в такси была могильной. Прожекторы погасли один за другим. Иллюзия таяла, оставляя после себя холодный, липкий осадок. В отражении в стекле она видела не яркую диву, а женщину с уставшим лицом и слишком яркой помадой. Пустота возвращалась, но теперь она была наполнена новым, отравляющим чувством — обидой.
Они не оценили. Они никогда не оценивают по достоинству. Алиса особенно. Она, ради которой была принесена в жертву блестящая карьера, которой отданы лучшие годы… Она теперь смотрит на мать сверху вниз, своими умными, холодными глазами. Такими же, как у её отца. Осуждает. Критикует. Хочет, чтобы мать была удобной, тихой, незаметной. Чтобы не нарушала своим присутствием ее правильный, вымеренный мир.
Это было хуже всего. Хуже любого молчания, любого слова. Этот взгляд — рассчитанный, аналитический, лишенный всякого очарования иллюзии — прожигал её насквозь. Он снимал с неё все яркие платки и браслеты, всю краску и пафос, и обнажал то, что пряталось под ними: что-то нелепое, голодное, жалкое.
И когда она видела его в глазах дочери, сердце сжималось точь-в-точь как в тот день.
День не был пасмурным. Солнце било в окна их гостиной, пылинки танцевали в золотых лучах. А он стоял у камина, не её пылкий, увлекающийся Саша, а какой-то чужой, отстранённый мужчина. Он поправлял манжет, не глядя на неё.
— Люда, я ухожу. Всё. Это не обсуждение.
Она засмеялась тогда. Резко, истерично. «Выходки! Это всё из-за моих выходок? Ты просто не выносишь, что в комнате есть кто-то ярче тебя! Ты ревнуешь к моей жизни!»
Он тогда посмотрел на неё. Именно так. Не с гневом, а с усталым, ледяным пониманием. Как на неразрешимую задачу. Как на шум, который нарушает тишину.
— Видишь, — тихо сказал он. — Ты сейчас не со мной разговариваешь. Ты играешь сцену. Для кого? Для пустого зала. Мне больше не интересно быть твоим зрителем, Люда. Мне неинтересна эта пьеса.
И ушёл. Просто взял чемодан, который уже стоял в прихожей, и вышел из её спектакля, хлопнув дверью. Самый важный зритель. И он не аплодировал. Он ушёл, потому что пьеса была бесконечной, шумной и пустой.
И вот теперь этот же взгляд — в глазах её девочки. Её Алиски, которую она когда-то пеленала и наряжала в бантики, чтобы та была самым красивым аксессуаром в её жизни. Дочери, которая должна была стать её вечной публикой, самым преданным поклонником.
А она смотрит как он. Как судья. Как тот, кто видит механику кукольного театра и устал от скрипа ниток.
Это было предательством, от которого перехватывало дыхание. Дочь вступила в сговор с миром против неё. Миром серых, правильных, холодных людей, которые не понимали огня. Они вдвоём — отец и дочь — сговорились объявить её дурочкой, истеричкой, «проблемой». Они хотели, чтобы она смирилась. Чтобы села в угол и тихонечко состарилась, глядя, как жизнь, которую она могла бы прожить так ярко, проходит мимо.
Нет. Ни за что.
Ей нужно было вернуть свой зал. Нужно было заставить эти глаза вспыхнуть хотя бы гневом, страстью, чем угодно — только не этой ледяной, учёной жалостью. Любой ценой.
Завтра. Завтра она наденет своё новое платье, самое яркое. Придумает новую, блестящую историю. Она зайдёт к Алисе на работу, не предупредив, с пирожными. Она заставит её коллег обратить внимание, заставит их улыбаться, восхищаться. Она покажет Алисе, какой могла бы быть их жизнь, если бы дочь не стыдилась собственной матери. Она снова наполнит тишину собой — громкой, неуёмной, ослепительной. Она заткнёт этой яркой тряпкой рот той пустоте, что кричала внутри.
И, может быть, на этот раз… Может быть, на этот раз внимания хватит надолго. Может быть, на этот раз она наконец почувствует, что она — есть. По-настоящему. А не просто призрак, который кричит, чтобы услышать эхо.