Сумки резали пальцы так, что хотелось просто разжать кулаки и оставить эти проклятые пакеты прямо на грязном кафеле в подъезде. Но я терпела. Тащила, как муравей, который взял ношу не по размеру, потому что знала: дома пустой холодильник, а дети, мои галчата, скоро вернутся со школы и тренировок голодные как волчата.
Я открыла дверь своим ключом, стараясь не шуметь. В прихожей пахло чем-то странным — смесью корвалола и жареного лука, но как-то затхло, словно проветривали тут в последний раз при царе Горохе.
— Маринка, ты? — голос матери, Галины Сергеевны, донесся из кухни. — Чего так рано? У меня еще сериал не закончился.
Я выдохнула, стягивая сапоги. Ноги гудели. Работа в бухгалтерии в отчетный период — это вам не санаторий, цифры перед глазами плясали даже во сне. А тут еще дома «вторая смена».
— Отпустили пораньше, голова разболелась, — буркнула я, затаскивая пакеты на кухню.
Мама сидела за столом, перед ней стояла чашка с чаем и вазочка с печеньем. Самым дешевым, которое я обычно не беру, потому что оно на вкус как картон. А вот на столе было подозрительно пусто.
— А где ребята? — спросила я, начиная разбирать пакеты.
— Гуляют, где им быть. Погода хорошая, пусть воздухом дышат, а то сидят в своих телефонах, скоро горбы вырастут, — мама отхлебнула чай, недовольно косясь на то, как я выкладываю на стол палку колбасы, сыр, куриное филе и йогурты.
История эта началась полгода назад. Муж мой, Паша, уехал на заработки на вахту — на севере платили хорошо, а нам и ипотеку гасить надо, и детей поднимать. Двойняшки, Артем и Вика, пошли в третий класс, расходы росли как на дрожжах. Одной мне справляться было тяжело: работа до шести, пока доберешься, пока уроки проверишь, пока ужин сготовишь — можно сразу в гроб ложиться.
И тут мама сама предложила помощь.
— Чего деньги чужим людям платить? Няньки нынче воровки одни или пьющие. Давай я буду приходить. Заберу со школы, накормлю, пригляжу. Мне прибавка к пенсии не помешает, а тебе спокойнее. Родная кровь все-таки.
Я тогда чуть не расплакалась от благодарности. Мы с мамой никогда особо близки не были, все ее внимание с детства доставалось младшему брату, Витеньке. Витеньке уже тридцать пять, а он все «себя ищет», лежа на диване в маминой двушке. Но я подумала: может, с возрастом мама поняла, что семья — это главное?
Договорились на фиксированную сумму. Немаленькую, кстати, почти как профессиональной няне, но Паша сказал: «Мать все-таки, пусть ей будет помощь». Плюс, естественно, питание за наш счет.
Первый месяц прошел нормально. Правда, я стала замечать, что продукты исчезают с какой-то космической скоростью. Куплю килограмм сосисок «молочных», хороших, дорогих — через два дня нет. Сварю пятилитровую кастрюлю борща с говядиной — на второй день на дне сиротливо плавает капустный лист.
— Мам, а где котлеты? Я же вчера целый противень нажарила, — спрашивала я, заглядывая в пустой холодильник.
— Так Артемка с Викой поели. Растут организмы, метут все подряд! — разводила руками Галина Сергеевна. — Ты же знаешь, сейчас дети акселераты, им белок нужен.
Я верила. Ну а как не верить? Дети и правда активные, бассейн, танцы. Растут, значит, на здоровье. Стала покупать больше. Денег на продукты уходило столько, что Пашины северные надбавки таяли на глазах, будто мы не семья из четырех человек (считая приходящую бабушку), а рота солдат.
Но самое странное — дети начали жаловаться на голод.
— Мам, сделай бутерброд, — ныл Артем перед сном.
— Ты же ужинал! Бабушка сказала, вы плов ели.
— Какой плов? — удивлялся сын. — Бабушка нам пустые макароны дала и чай. Сказала, мяса нет.
Я тогда списала это на детские капризы. Может, невкусный плов был, вот и не наелись. Спросила у матери, та в позу встала:
— Ты кому веришь? Матери родной или детям неразумным? Они конфет наелись перед ужином, вот и нос воротят от нормальной еды, а тебе жалуются! Избаловала ты их, Марина, ох избаловала. Ремня им не хватает.
Я промолчала. Ссориться не хотелось, да и альтернативы не было. Кто еще будет с ними сидеть до вечера?
А сегодня я пришла раньше. И что-то в поведении матери меня насторожило. Она как-то суетливо начала собираться, стоило мне выложить продукты.
— Ой, засиделась я, побегу. Там Витенька звонил, у него давление скачет, надо ему лекарство занести, — затараторила она, хватая свою объемную хозяйственную сумку, с которой никогда не расставалась.
Я краем глаза заметила, что сумка у нее подозрительно тяжелая. Она ее поднимала с натугой, даже лицо покраснело.
— Мам, давай я тебя подвезу? Или такси вызову? Тяжело же, — предложила я.
— Не надо! — рявкнула она так резко, что я вздрогнула. — Сама дойду. Мне гулять полезно. Врачи сказали — ходьба.
Она бочком-бочком двигалась к выходу, прижимая сумку к бедру. И тут, как назло, или на счастье, у сумки лопнула ручка. Старая, дерматиновая, она просто не выдержала веса.
Сумка с грохотом упала на пол. Из нее, как из рога изобилия, выкатились: палка сервелата, которую я купила вчера, две банки тушенки (Пашин запас), упаковка сливочного масла, пакет дорогих конфет и... контейнер с теми самыми котлетами, которые «съели дети». А сверху, предательски звякнув, выкатилась банка красной икры, которую я берегла на Новый год.
Я стояла и смотрела на этот натюрморт. В голове было пусто, звонко. Как будто кто-то выключил звук, а потом резко врубил его на полную мощность.
— Мама... — только и смогла выдавить я. — Это что?
Галина Сергеевна сначала побледнела, потом пошла красными пятнами. Но вместо того, чтобы извиниться или хотя бы придумать оправдание, она перешла в наступление. Лучшая защита — это нападение, так она меня учила в детстве?
— Что «что»? — взвизгнула она, пытаясь запихать сервелат обратно в порванную сумку. — Продукты это! Еда! Или ты думаешь, я святым духом питаться должна?
— Мам, ты получаешь деньги за сидение с внуками. Мы договаривались. Продукты я покупаю для детей. Почему ты выносишь их из дома сумками? — мой голос дрожал, но я старалась говорить спокойно.
И тут ее прорвало. Она выпрямилась, глаза сверкнули злой, какой-то даже фанатичной искрой.
— Твои дети слишком много едят, я не обязана их кормить! — закричала она, брызгая слюной. — Жрут и жрут, как не в себя! А Витенька там голодный сидит! У него работы нет, у него депрессия, ему витамины нужны, питание хорошее! А вы тут жируете! Икра у них, колбаса копченая! Стыдно должно быть, мать родная на пенсии копейки считает, а дочь барыней живет!
Я опешила.
— Витенька? Твоему Витеньке тридцать пять лет! Он здоровый лось, который ни дня нормально не работал! А моим детям по девять лет! И это мы, мы с Пашей пашем, чтобы эта икра на столе появилась!
— Не смей оскорблять брата! — взвизгнула мать, прижимая к груди пачку масла. — Ему тяжело! Его никто не понимает! А ты эгоистка! Вся в отца своего покойного, такая же куркулиха! Тебе жалко для родного брата куска колбасы?
— Мне жалко, что мои дети едят пустые макароны, пока ты тащишь наше мясо своему сыночку! — я сделала шаг вперед и выхватила у нее контейнер с котлетами. — Поставь на место. Сейчас же.
— Не поставлю! — она вцепилась в пакет с конфетами. — Это Витенька любит! У него сахар падает от нервов!
Это было похоже на сюр, на дурной сон. Моя мать, моя родная мать, воровала еду у своих внуков, чтобы кормить взрослого мужика-тунеядца. И ладно бы она попросила! Сказала бы: «Марин, тяжело Вите, дай продуктов». Я бы не отказала, собрала бы пакет. Но воровать? Врать, что дети все съели? Морить их голодом?
— Вон, — тихо сказала я.
— Что? — она замерла.
— Вон отсюда. И продукты оставь. Это куплено на деньги моего мужа для моих детей.
— Ты мать выгоняешь? — она театрально схватилась за сердце. — Дожила... Вырастила змею на своей груди... Люди добрые, посмотрите, что делается!
— Не надо спектаклей, мама. Здесь нет зрителей. Ключи на тумбочку.
Она поняла, что я не шучу. Сгребла в охапку то, что успела схватить — кажется, банку тушенки и сыр все-таки утащила, — и, бормоча проклятия, попятилась к двери.
— Ноги моей здесь больше не будет! Загнетесь без меня! Посмотрю я, как ты завоешь, когда няньку искать будешь! А Витеньке я все расскажу, какая ты сестра!
— Расскажи, — кивнула я. — И передай, пусть работу ищет. Кормушка закрылась.
Дверь захлопнулась. Я осталась стоять посреди кухни, окруженная рассыпанными продуктами. Колбаса на полу, банка икры закатилась под холодильник. Меня трясло.
Вечером пришли дети. Артем сразу побежал к холодильнику.
— Мам, а есть что поесть? А то бабушка сегодня опять сказала, что суп прокис и вылила его.
У меня сердце сжалось. Суп я варила свежий, утром.
— Есть, родной. Садись, сейчас котлеты разогрею. И пюре сделаю.
Они ели так, будто неделю голодали. Вика макала хлеб в подливку и жмурилась от удовольствия.
— Вкусно, мамуль. А бабушка больше не придет?
— Нет, зайка. Не придет.
— Это хорошо, — тихо сказала дочь. — А то она злая. И все время по телефону с дядей Витей разговаривает, говорит, что мы с Темой «спиногрызы» и «нахлебники», объедаем ее любимого сыночка.
Я отвернулась к окну, чтобы они не видели моих слез. Как я могла быть такой слепой? Как могла доверить самое дорогое человеку, который видит в моих детях лишь конкурентов за ресурсы для своего великовозрастного идола?
На следующий день я взяла отгул. Обзвонила знакомых, зашла на сайты агентств. Через три дня мы нашли няню — приятную женщину лет пятидесяти, бывшую учительницу. Она не требовала кормить ее деликатесами, приносила с собой в судочке гречку и угощала детей яблоками из своего сада.
А мама... Мама звонила через неделю.
— Марина, у Вити день рождения скоро. Ты денег переведи, подарок ему купить надо. И вообще, мы обиделись, но готовы простить, если извинишься.
— Я? Извиниться? — я чуть трубку не уронила.
— Ну не я же! Ты мать выгнала, куском хлеба попрекнула!
Я молча нажала «отбой» и заблокировала номер. Пусть Витя ее прощает. Или кормит.
Прошло уже два месяца. Дома теперь всегда есть еда. Дети поправились, у Артема пропали синяки под глазами. Денег, как ни странно, стало хватать с лихвой, даже начали откладывать на отпуск, хотя няне платим зарплату. Оказывается, один взрослый бездельник может съесть больше, чем двое растущих детей.
Иногда мне бывает грустно. Все-таки мама. Но потом я вспоминаю ее кривое от злости лицо и фразу: «Твои дети слишком много едят». И жалость проходит. Остается только облегчение, что я вовремя заметила ту надорванную ручку у сумки. Судьба, видимо, тоже решила, что хватит это терпеть.
Берегите свои семьи, девочки. И помните: иногда родная кровь — это не тот, кто родил, а тот, кто не даст тебе и твоим детям умереть с голоду ради прихоти других.
Я примного благодарна за прочтение моего рассказа спасибо за тёплые комментарии 🤍