Меня зовут Аня, мне тридцать два года, и я сейчас сижу в пустой квартире. Нет, это не моя квартира. Это наша с ним квартира. Вернее, была. Теперь она просто пустая коробка с ламинатом, от которого пахнет пылью и чужими жизнями. Я сижу на подоконнике в гостиной, пью холодный чай из одноразового стаканчика и смотрю на улицу, где медленно зажигаются фонари. У меня больше нет ни одной книги.
Это началось с книг. Или закончилось ими. Наверное, и то, и другое.
Я встретила Его, когда мне было двадцать восемь. В библиотеке, как это банально ни звучит. Не в той, где тишина и запах старой бумаги, а в модном книжном магазине с ароматным кофе и лестницами, по которым можно забраться под самый потолок. Я искала новое издание Бродского, а он стоял у стеллажа с философией, выбирал что-то между Ницше и Кьеркегором. Он был высокий, в очках в тонкой металлической оправе, с сединой на висках, которая скорее говорила не о возрасте, а о какой-то интеллектуальной усталости. Ему было сорок пять, но выглядел он на тридцать восемь. Одет безупречно – темные джинсы, свитер тонкой вязки, кожаные туфли, которые скрипели тихим, уверенным скрипом, когда он подошел.
– Простите, вы, кажется, уронили, – он протянул мне закладку, которая выскользнула из моей потрепанной «Анны Карениной».
– Спасибо, – я улыбнулась, чувствуя, как глупо краснею.
– Толстой, – констатировал он, кивнув на книгу. – Смело. В наше время клипового мышления.
Мы разговорились. О книгах, о переводческой школе (я тогда только-только начала брать первые заказы), о том, как странно устроен мир. Его звали Максим Андреевич. Он был архитектором, владел небольшой, но успешной мастерской. Говорил он низким, бархатным голосом, выстраивая фразы так, будто чертил идеальные линии на бумаге. В его словах была уверенность, которой мне так не хватало. Я всегда сомневалась. В каждой запятой, в каждом своем решении, в праве называть себя переводчиком. А он… он был уверен как скала.
Через две недели мы пошли на ужин. Через месяц он привел меня в свой мир.
Его квартира в сталинском доме с высокими потолками и дубовым паркетом. Не дом – храм. Все было выверено до миллиметра: диван цвета мокрого асфальта, строгие черно-белые фотографии на стенах (его авторства, конечно), стеллаж с дизайнерскими объектами вместо безделушек. И тишина. Густая, бархатная тишина, которую не нарушали даже звуки с улицы. Мой мир тогда состоял из съемной однушки, заваленной папками с переводами, стопками книг на полу, на подоконнике, на стульях, и вечного запаха кофе и невыспанности. Его мир был другим. Идеальным. И мне казалось, что он протягивает мне руку, чтобы вытащить меня из моего хаоса в этот прекрасный, упорядоченный космос.
– Ты такая… живая, – сказал он как-то, проводя пальцем по моей щеке. – Как яркая птичка в сером городе. Мне нравится твой беспорядок. Он обаятельный.
Я поверила. Поверила, что моя «живость» – это дар, который он ценит. Что мои книги, мой творческий бардак, мои эмоции – это не недостатки, а милые особенности, которые он готов принять. Он был старше, мудрее, успешнее. Он строил дома, а я с трудом строила свою жизнь. Как я могла не восхищаться? Как могла не позволить этому восхищению перерасти в нечто большее?
Он никогда не говорил «я тебя люблю». Говорил: «Ты мне нужна». «Ты гармонично вписываешься в мое пространство». «С тобой комфортно». Вначале я слушала это с замиранием сердца. Он нуждался во мне. Я была комфортна. Это казалось высшей похвалой, доказательством того, что я наконец-то стала «правильной».
Мы переехали вместе через год. Вернее, я переехала к нему, оставив свою съемную клетушку и перетащив туда самое ценное: книги. Их было много. Пять больших коробок. Мои друзья – словари, романы, сборники стихов, любимый потрепанный Оруэлл, подаренный отцом Булгаков, японские хайку в изящных изданиях. Они были моим миром, моей профессией, моей историей.
Когда коробки внесли в прихожую его безупречной квартиры, он замер. Его лицо, обычно такое сдержанное, выразило легкое недоумение, смешанное с брезгливостью, с которой смотрят на грязные ботинки, занесенные в чистую гостиную.
– Зачем тебе столько книг? – спросил он, не повышая голоса. Вопрос прозвучал искренне, как если бы он спросил: «Зачем тебе пять мертвых кошек?»
Я засмеялась, решив, что это шутка.
– Ну, Максим, я же переводчик. Это мои инструменты. И друзья.
– Друзья не занимают семь квадратных метров жилой площади, – сухо ответил он. – У меня есть электронная книга. Вмещает тысячи томов. И пыль не собирает.
Мне стало не по себе. Но я отмахнулась. Он просто другой. Он практичный. Он архитектор, он мыслит категориями пространства. Это нормально.
– Ладно, не будем сейчас об этом, – улыбнулся он, видя мое смущение, и потрепал меня по волосам. – Разберемся потом. Заноси свои сокровища.
«Потом» наступило через два дня. Он выделил мне для книг один стеллаж в его кабинете. Один. Высотой от пола до потолка, но всего один.
– Все, что не влезет, придется убрать, – сказал он мягко, но так, что не оставалось сомнений: это не предложение, а план работ. – Выбери самое необходимое. Остальное – на дачу. Там сухо, им будет хорошо.
Мне хотелось плакать. Как выбрать «самое необходимое»? Как решить, кто из друзей более достоин остаться рядом? Это была первая, крошечная трещина. Но я ее замазала оправданием: «Он прав, это его квартира, я должна уважать его пространство». Я провела мучительный вечер, отбирая книги. Половину отправила в коробки «на дачу». Дачу я тогда еще не видела.
Так началась наша жизнь. И началось медленное, почти неощутимое стирание меня.
Он никогда не кричал. Не оскорблял в лоб. Он объяснял. Объяснял, как жить правильно.
Пункт первый: Распорядок.
– Хаос в расписании – хаос в голове, Анечка, – говорил он. – Ты творческий человек, тебе нужны рамки.
Он составил для меня идеальный распорядок дня. Подъем в семь, завтрак (овсянка на воде, омлет), работа с девяти до двух, обед (он присылал мне варианты из проверенных сервисов доставки здорового питания), потом прогулка, чтение профессиональной литературы, ужин в восемь. В десять – отход ко сну. Вначале это казалось заботой. Он так переживал за мой ненормированный график, за ночные бдения с кофе. А потом я поняла, что если засиживаюсь с работой до часу ночи, наутро он молча, но демонстративно давит таблетки от головной боли. Если решаю поспать до девяти – он вздыхает и говорит, что «упущенное утро – упущенный день», и весь день ходит чуть более отстраненный. Я начала ловить себя на том, что вскакиваю в семь, даже если легла в три, лишь бы не видеть этого разочарованного взгляда.
Пункт второй: Внешность.
Он любил меня «естественную». Но естественную в его понимании. Он покупал мне дорогую, натуральную косметику, водил к «своему» стилисту, который «немного подкорректировал» мой беспорядочный, по его мнению, стиль. Из моего гардероба исчезли яркие цвета, объемные свитера, потертые джинсы. Появились ткани спокойных оттенков, идеально сидящие по фигуре. «Ты же хочешь, чтобы к тебе относились серьезно как к специалисту? – говорил он. – Встречают по одежке». Я соглашалась. Это же логично. Я стала похожа на идеальную, слегка состаренную версию себя из журнала. И мне даже нравилось отражение в зеркале. Пока я не поняла, что перестала узнавать в нем себя.
Пункт третий: Круг общения.
Мои друзья были «слишком шумными», «незрелыми», «высасывающими из меня энергию». Его друзья – коллеги-архитекторы, галеристы, девелоперы – были интересными, говорили об искусстве и инвестициях. Но после их вечеров я чувствовала себя выжатой и глупой. Я боялась сказать что-то не то, упомянуть не того автора, перепутать название архитектурного стиля. Максим обычно потом, уже дома, мягко поправлял: «Дорогая, это был не модернизм, а ранний функционализм, в следующий раз просто промолчи, если не уверена». Молчание стало моей лучшей тактикой. Постепенно встречи с моими друзьями сошли на нет. То у меня были дела, то он планировал что-то важное. А когда моя лучшая подруга Катя вломилась ко мне с криками «что с тобой происходит, ты исчезла!», он, вежливо попрощавшись с ней, сказал: «Эмоциональные вампиры. Они не могут смириться, что ты выросла из их песочницы».
Я выросла. В аккуратную, тихую, удобную тень Максима Андреевича.
Самое страшное было то, что внешне все выглядело идеально. Мы были той парой, на которую заглядывались в ресторанах. Он – умудренный, успешный, внимательный. Я – ухоженная, молчаливая, «гармоничная». Мне даже казалось иногда, что я счастлива. Что это и есть взрослая жизнь. Что мои прежние метания, страсти, эмоциональные качели были всего лишь юношеским несовершенством. Он был моим личным психологом, стилистом, ментором. И платой за эту опеку было мое безоговорочное согласие. Моя капитуляция.
Тревожные звоночки были. Но я их игнорировала, как игнорируешь тихий шум в ушах.
Был момент, когда я получила первый большой, серьезный заказ на перевод современного американского романа. Я была на седьмом небе. Прибежала домой, залетела в кабинет, начала рассказывать, тыкая пальцем в контракт.
– Мне платят в два раза больше моего обычного гонорара! И это известный автор!
Он отложил свой план, снял очки.
– Это прекрасно, – сказал он без тени эмоций. – Но ты учла налоги? И тот факт, что тебе придется работать по ночам, а значит, наш отпуск в Италии может оказаться под вопросом? Ты не продумала график.
Мой восторг схлопнулся, как воздушный шарик.
Был момент, когда я нашла на балконе коробку с моими старыми фотографиями, письмами, открытками. Я хранила их с института.
– Зачем тебе этот хлам? – удивился он. – Прошлое должно оставаться в прошлом. Оно засоряет настоящее.
И коробка таинственным образом исчезла. Когда я спросила, он пожал плечами: «Должно быть, выбросили с макулатурой. Ты же сама говорила, что нужно расхламляться».
Был момент, когда я заплакала, увидев в кино сцену расставания. Слезы текли сами, откуда-то из глубин, где еще жила какая-то неутраченная чувствительность. Он смотрел на меня с легким недоумением, потом протянул салфетку.
– У тебя нестабильная нервная система, – констатировал он. – Нужно пропить магний. И меньше смотреть мелодрамы. Они разрушают адекватное восприятие реальности.
Каждый такой момент отдалял меня от себя самой. Я все больше жила его оценками, его взглядом, его понятиями о норме. Любой мой протест, любая попытка отстоять свое «я» разбивались о стену его холодной, железной логики. Он никогда не злился. Он разочаровывался. А его разочарование было страшнее любой ярости. Оно медленно, капля за каплей, разъедало мою самооценку. «Если такой умный, успешный, взрослый человек разочарован во мне – значит, я действительно не права. Значит, я – проблема».
И вот мы подходим к кульминации. К тому вечеру, который разделил мою жизнь на «до» и «после».
Мне было тридцать один. Мы жили вместе три года. Я уже почти не бралась за творческие переводы, в основном делала технические документы для его знакомых – это было «стабильно и разумно». Мои книги на даче покрылись пылью. С Катей мы не общались год. Я просыпалась в семь, ела овсянку, работала с девяти до двух. Я была идеально откалиброванным устройством в его идеально выверенном мире.
И в этот мир, как гром среди ясного неба, ворвалась новость: умерла моя тетя, мамина сестра. Мы были не очень близки, но она была единственным напоминанием о маме, которую я потеряла в двадцать. Она оставила мне свою маленькую однокомнатную квартиру в спальном районе. Не наследство, а якорь. Частичку моего прошлого, моего рода, чего-то, что принадлежало только мне.
Когда я рассказала Максиму, он задумался.
– Квартира в том районе… Рынок там стагнирует, – произнес он. – Логичнее всего будет ее продать. Мы вложим деньги в мой новый проект, доходность прогнозируемая. Или купим тебе хорошую страховку.
– Я… я не хочу ее продавать, – тихо сказала я. Голос мой звучал хрипло от непривычки возражать.
Он медленно поднял на меня глаза.
– Зачем она тебе? Ты же не собираешься туда переезжать, – он улыбнулся, как улыбаются неразумным детям. – Это эмоциональное решение, Аня. Ты привязываешься к кирпичам. Это иррационально.
– Это моя квартира, – сказала я, и внутри что-то дрогнуло. Что-то твердое и забытое. – Я хочу ее оставить. Может, сдавать. Или… я не знаю. Просто оставить.
Он вздохнул, снова надел очки, вернулся к своим чертежам.
– Как знаешь. Но содержать неликвидный актив – не самое умное решение. Подумай.
Я думала. Целую неделю. Эта квартира стала символом. Последним клочком земли, который принадлежал только мне. Моим последним шансом что-то решить самой. Я ходила туда, сидела на полу в пустых комнатах, дышала запахом старого паркета и духов тети. И чувствовала себя… собой. Той Аней, которая была до Максима. Которая могла принимать глупые, иррациональные, свои решения.
Вечером, в пятницу, я сказала ему, что решила не продавать. Что сделаю там небольшой ремонт и буду сдавать.
Он отложил вилку. Ужин был, как всегда, идеальным: запеченная рыба с овощами. Тишина в столовой стала вдруг звенящей.
– Хорошо, – сказал он. – Если это твое решение, я его приму.
Я выдохнула, не веря своему счастью.
– Но, – продолжил он тем же ровным, спокойным тоном, – раз уж ты решила проявлять такую самостоятельность в финансовых вопросах, нам нужно пересмотреть и другие аспекты наших отношений. Чтобы все было… справедливо.
Мое сердце екнуло.
– Что ты имеешь в виду?
– Я имею в виду, что три года я создавал для тебя комфортную, стабильную среду. Я инвестировал в твое развитие, в твое здоровье, в твой имидж. Я предоставил тебе крышу над головой, которая, стоит заметить, намного превосходит по качеству и статусу твою новую однушку. Я считал, что мы – единое целое. Но если ты начинаешь делить на «мое» и «твое», то давай делить все.
Он встал, прошелся к буфету, достал блокнот и ручку. Все те же плавные, уверенные движения. Он сел напротив меня, положил блокнот на стол.
– Я составил примерный список. Пунктов, так сказать. Чтобы нам обоим было понятно.
Он начал читать. Его голос был бесстрастен, как у диктора, зачитывающего погоду.
«Пункт первый: Коммунальные платежи и обслуживание квартиры. Ты занимаешь ровно половину площади. Значит, начиная со следующего месяца, твоя доля – пятьдесят процентов. По моим подсчетам, это примерно сорок тысяч в месяц. С учетом твоего нынешнего дохода это составит около шестидесяти процентов от него. Но раз ты теперь собственник, тебе должно быть по силам».
Я сидела, не двигаясь. Сорок тысяч. За что? За право дышать этим стерильным воздухом? За право спать по расписанию?
«Пункт второй: Питание. Я заказываю продукты и планирую меню. Это интеллектуальный и организационный труд. Если ты хочешь сохранить текущий уровень, твоя доля – двадцать пять тысяч. Если хочешь питаться отдельно – пожалуйста, но готовить будешь в строго отведенное время, чтобы не нарушать мой график».
Мир начал медленно плыть перед глазами. Это же бред. Это какая-то шутка.
«Пункт третий: Транспорт. Я часто подвозил тебя. Моя машина, мое время, мой бензин. Если хочешь продолжать пользоваться – десять тысяч в месяц. Или оплачивай такси. Или ходи пешком, полезно».
Он читал дальше, а я уже почти не слышала. Слово «оплата» резало слух. Оплата за его советы. Оплата за его «инвестиции» в мой гардероб (он, оказывается, все сохранил в Excel). Оплата за «эмоциональную и интеллектуальную поддержку», которую он оценил в пятнадцать тысяч в месяц. Он дошел до последнего пункта.
«Пункт восьмой: Секс, – прочитал он, и я вздрогнула, как от пощечины. – Это важная часть отношений. Я удовлетворял твои потребности. С учетом моего опыта, возраста и того времени, которое я на это тратил, вместо того чтобы работать или отдыхать, я считаю справедливой компенсацию в размере…»
Я не услышала сумму. В ушах зазвенело. Кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно, жгучей, стыдной волной. Я смотрела на его губы, которые произносили эти чудовищные слова с такой же легкостью, с какой обсуждали бы стоимость ремонта в ванной. Это был не гнев. Это была ледяная, мертвенная констатация. Я для него была не женщиной, не любимой, не даже человеком. Я была активом. Инвестицией, которая начала показывать недостаточную доходность и которую теперь пересчитывали по статьям расходов.
Внутри меня что-то сломалось. Не громко, а тихо, как ломается тончайшая ледяная корка. И из этой трещины хлынуло все: три года молчания, три года оправданий, три года попыток втиснуться в прокрустово ложе его «идеала». И дикая, первобытная ярость. Не на него. На себя. За то, что позволила. За то, что промолчала. За то, что отдала свои книги, своих друзей, свой голос.
Я медленно встала. Ноги не слушались, были ватными.
– Ты… Ты серьезно? – мой голос прозвучал хрипло, чужим.
– Абсолютно, – он отложил блокнот. – Это справедливо. Ты же взрослый человек. Ты должна понимать, что все в этом мире имеет свою цену. Даже любовь. Особенно любовь.
Слово «любовь», прозвучавшее из его уст в этот момент, было самым циничным, самым унизительным из всего, что он сказал.
Я не помню, что говорила дальше. Помню только, что кричала. Кричала так, как никогда в жизни. Рвала этот блокнот, швыряла тарелки с его идеальным ужином на дубовый паркет, орала, что он чудовище, что он выжал из меня все соки, что он построил из меня куклу, а теперь хочет, чтобы кукла еще и платила за ниточки. Я рыдала, захлебывалась слезами, тряслась. Это был нервный срыв. Это была истерика. Это было освобождение.
Он стоял и смотрел на меня. Не с испугом, не со злостью. С интересом. Как энтомолог наблюдает за редким насекомым. И в его глазах читалось: «Ну вот, эмоциональная нестабильность, я же говорил. Нужны были таблетки посильнее».
Этот взгляд меня отрезвил. Слезы вдруг высохли. Я выпрямилась, вытерла лицо ладонью, оставив на щеке размазанные черные полосы от туши.
– Я ухожу, – сказала я тихо, но четко.
– Как знаешь, – пожал он плечами. – Но подумай. Ты никуда не денешься. У тебя нет денег, нет работы (твои переводы – это не работа, это хобби), нет друзей. Через неделю ты вернешься. И тогда мы обсудим эти пункты уже с учетом твоего эмоционального срыва. Думаю, стоит добавить плату за уборку разбитой посуды и мой потраченный вечер.
Я ничего не ответила. Прошла в спальню, достала из-под кровати старую спортивную сумку (ту самую, с которой приехала). Начала кидать в нее вещи. Не его «инвестиции» в виде платьев и блузок, а то немногое, что осталось от меня: старый растянутый свитер, любимые потертые джинсы, несколько футболок, носки. Из ванной забрала свою зубную щетку и крем. Больше ничего. Ни косметики, ни украшений. Ничего, что было куплено им.
Он наблюдал за этим, прислонившись к косяку двери.
– И куда ты пойдешь в двенадцать ночи? – спросил он, и в его голосе впервые зазвучало раздражение. Его план давал сбой. Кукла вышла из-под контроля.
– В свою квартиру, – ответила я, не глядя на него. – Ту, что ты считаешь неликвидным активом.
– Там нет даже матраса.
– Зато там нет тебя.
Я вышла в прихожую, надела свои старые, пыльные кроссовки, которые хранила на балконе «на случай дачи». Открыла дверь.
– Анечка, – сказал он сзади. В его голосе прозвучала знакомая, отеческая нота. – Остынь. Ты совершаешь ошибку. Ты не справишься одна. Мир жесток. Ты же знаешь.
Я обернулась. В последний раз посмотрела на этого красивого, умного, мертвого человека. На его идеальную квартиру. На тюрьму, которую я три года принимала за дворец.
– Знаю, – сказала я. – Спасибо, что научил.
И захлопнула дверь.
Первая ночь в пустой квартире тети была самой страшной и самой светлой в моей жизни. Я сидела на холодном полу в спальне, завернувшись в старое пальто из сумки, и тряслась. То от холода, то от отчаяния, то от дикой, неконтролируемой эйфории. Я плакала. Я смеялась. Я разговаривала сама с собой. Я звонила Кате. Было три часа ноти, она сорвалась и примчалась через двадцать минут, с пижамой под курткой, с термосом чая и одеялом. Мы не говорили. Она просто обняла меня, и я рыдала у нее на плече, пока не уснула от изнеможения.
Дальше начался тяжелый, мучительный, очищающий процесс «выздоровления». Как будто я переболела страшной болезнь, и теперь заново училась жить.
Я спала на полу две недели, пока не накопилa на дешевый матрас. Первую получку за технический перевод я потратила не на «инвестиции», а на электрический чайник, пачку гречки и пять книг в старом букинисте. Я ставила их на полку в пустой комнате и смотрела на них, как на трофеи.
Я вернулась к своим старым заказчикам, стала снова брать художественные переводы. Работала по ночам, пила кофе, забывала поесть. Но это был мой хаос. Мой беспорядок. Я могла есть пельмени в три ночи и спать до обеда. Никто не вздыхал. Никто не разочаровывался.
Я нашла психолога. Молодую женщину, которая слушала мою историю и кивала, а потом спросила: «А чего хотела ты, Аня?». И я не смогла ответить. Потому что за три года разучилась хотеть. Мы начали с малого. С выбора чая (ромашковый или имбирный?). С выбора цвета постельного белья (не «какой практичнее», а «какой тебе нравится?»). Это было сложнее, чем выучить новый язык.
Катя стала моим ангелом-хранителем. Она приходила с едой, заставляла меня гулять, познакомила со своими друзьями – шумными, незрелыми, чудесными людьми, которые смеялись громко, говорили глупости и принимали меня сразу, без тестов на интеллект и соответствие.
Иногда, по ночам, накатывал страх. А что, если он был прав? Что если я не справлюсь? Что если мир действительно жесток, и я слишком слабая? Я открывала ноутбук, заходила в нашу общую почту (я сменила пароль, но старый ящик еще работал). Видела его письма. Короткие, деловые: «Анна, твои вещи собраны. Вывезешь в течение недели, или утилизирую». Никаких просьб вернуться. Никаких эмоций. Он был уверен, что я сломаюсь. Эта уверенность придавала мне сил.
Через месяц я поехала за своими вещами. Он был на работе. В квартире пахло чистотой и одиночеством. Мои книги, отправленные «на дачу», стояли аккуратными коробками в прихожей. Рядом – две сумки с одеждой, которую он счел «моей». Я вызвала грузчиков. Пока они таскали коробки, я зашла в гостиную. Все было на своих местах. Безупречно. Стерильно. Мертво. Я почувствовала не боль, а огромное облегчение. Как будто вышла из слишком душной, надушенной комнаты на морозный зимний воздух.
Прошел год. Я потихоньку обживала свою «неликвидную» однушку. Нашла стиль, который нравился мне: много текстиля, теплых цветов, открытые стеллажи, заваленные книгами и безделушками. Работа пошла в гору, я начала переводить поэзию для небольшого издательства. У меня появились новые друзья. Я снова начала смеяться громко и иногда плакать над фильмами. Я была живой. Неуверенной, иногда напуганной, но живой.
И вот, сидя на подоконнике в своей квартире, я случайно наткнулась на него. Вернее, на новость о нем.
Это был профессиональный форум архитекторов. Статья о провале крупного проекта элитного жилого комплекса. Главный архитектор – Максим Андреевич. Я пролистала. Сухие факты: инвесторы остались недовольны, проект признан экономически несостоятельным, заморожен, суды, искы. Причина? Автор проекта, известный своим перфекционизмом и неуступчивостью, отказался вносить изменения в проект, считая его идеальным. Не учел рыночные реалии, переоценил спрос на «идеальные пространства». Вложил в проект собственные средства, пытаясь спасти положение. Потерял все.
Был там и личный момент. Короткая строчка: «По словам бывших коллег, в последнее время г-н N стал крайне сложен в общении, его непримиримость и уверенность в собственной непогрешимости разрушили не один профессиональный альянс. Он остался практически в одиночестве».
Я закрыла ноутбук. Сидела в тишине, прислушиваясь к своим ощущениям. Ждала злорадства. Его не было. Ждала жалости. Ее тоже не было. Было тихое, глубокое удовлетворение. Справедливость. Не мистическая, не кармическая. А очень простая, человеческая. Он был наказан не какими-то высшими силами. Он был наказан собой. Своей же непогрешимостью. Своей же верой в то, что только он знает, как надо. Он построил идеальную, стерильную тюрьму для других, а в итоге заточил в ней самого себя.
Я подошла к своему переполненному, неидеальному стеллажу. Провела пальцем по корешкам книг. Они стояли криво, вперемешку: поэзия рядом с детективом, словарь рядом с романом. Они собирали пыль. Они занимали драгоценные метры. Они были абсолютно иррациональны.
«Зачем тебе столько книг?» – эхом отозвался в памяти его голос.
Я улыбнулась.
– Затем, что они мои, – сказала я вслух в пустую комнату.
И это был самый исчерпывающий ответ.