Четверо странников пришли к мудрецу в поисках истины. Один — крестьянин с мотыгой на плече, второй — воин с мечом и луком, третий — горожанин с авоськой, а четвертый — в прошлом модный писатель — с блокнотом и фотоаппаратом. Каждый из них по-своему понимал истину, по пути к мудрецу они немало ругались и никак не могли ни о чем договориться.
Мудрец жил в глухом, уединенном месте, которое было не просто найти. Долго шли к нему странники. Выйдя на порог своей хижины, Мудрец попросил оставить их свои вещи рядом с домом и пригласил войти.
Не дожидаясь их вопросов, Мудрец сказал: «Я знаю, за чем вы пришли. Но прежде ответьте: "За что проливали кровь наши предки?"» Ответы были такими:
Писатель:
— За то, чтобы звезды не обрушились на землю.
Крестьянин:
— За то, чтобы не погасло Солнце.
Горожанин:
— За то, чтобы внешний мир не перечеркнул мир внутри.
Воин:
— За то, чтобы не переругались братья.
И ответил Мудрец: "Мы с вами одной крови, но у каждого свое сиротство".
На обратном пути странники молчали, каждый обдумывал слова мудреца.
Наконец крестьянин задумчиво произнёс:
— Что это за сиротство такое, о котором он говорил?
Воин, не глядя ни на кого, начал вынимать меч из ножен и снова с силой задвинул его:
— Сиротство — это когда за спиной пустота. Нет стены из щитов. Нет помощи, никто не подвозит ни стрелы, ни провиант, ни воду. Видишь врага, а опереться не на кого. Предки кровью стяжали нам эту стену, а мы… мы либо укрепим её, либо разрушим. Кто её разрушит — тот и будет сиротой на поле боя. Навек.
Горожанин, поправляя очки, нервно засмеялся:
— Нет, сиротство — это когда ты в толпе, но ты один. Когда дом есть, но он не твой. Когда говоришь одно, думаешь другое, а живёшь вообще третьим. Ты словно сирота в собственной жизни. Предки, может, и проливали кровь за землю, а я на этой земле как призрак. Ни корней, ни неба — пустота вокруг. И в телевизоре, и в газетах, и в интернете — одна пустота.
Писатель, до этого молча листавший блокнот, поднял глаза:
— Вы оба правы. Но есть сиротство большее — когда теряешь язык. Не тот, что во рту, а тот, на котором говорит время. Я сирота того будущего, о котором мечтал, и той страны, которую понимал. Мои звёзды — те, что не должны упасть — теперь для многих просто фейерверк на чужом небе. Я сижу у костра, сложенного из собственных рукописей, и грею руки о пепел общих смыслов.
Все посмотрели на крестьянина. Тот долго смотрел себе под ноги, на землю, потом твёрдо сказал:
— Сиротство… это когда перестаёшь слышать, как трава растёт. Когда земля под тобой есть, а силы в ней — нет. Нечем питаться корням. Предки кровью взращивали эту силу, а мы её либо проедаем, транжирим — и тогда земля сиротеет, либо ценим, лелеем — и тогда мы её дети. Сирота не тот, у кого нет земли. Сирота тот, у кого земля и память онемели.
Наступило долгое молчание. Больше они не спорили. Каждый нёс в себе тяжесть ответа, который был ключом от двери, но куда вела эта дверь, никто не знал.
На перевале всем четверым приснился один и тот же сон: будто бы в палатку вошел ангел и произнёс: «От крови — к звёздам, к чуду — от сиротства». И каждый понял, что надо что-то изменить в себе, чтобы достать до звезды, стать сильным, чтобы превозмочь себя и превзойти свою слабость, поверить в чудо, чтобы оно стало реальностью.
***
Как может догадаться проницательный читатель, в этой притче речь идет о четырех позициях, которые социологи выявляют сегодня в России:
- «Россия глубинная»,
- «Россия воюющая»,
- «Россия столичная»,
- «Россия уехавшая».
Применительно к национальной идее это означает, что у каждой из этих групп представление о ней не обязательно совпадает, скорее наоборот. Вероятно, некая объединяющая идея может родиться только как итог внутреннего преодоления «сиротства» каждой из частей нации. Путь к «чуду» лежит не через споры о прошлом, а через мучительное изменение себя в настоящем. Таким образом, вопрос «Какая у нас, у русских, общая цель?» трансформируется в вопрос «Что каждый должен изменить в себе, чтобы мы смогли иметь общую цель?».