В сорок два года её жизнь разделилась на «до» и «после» без предупреждения. Муж Игорь уехал в командировку. Его не стало в один миг — авария на станции, короткая официальная бумага.
Подробности растворились в тумане «секретности». Осталась зияющая дыра, резкий срез жизни.
Многие — и подруги, и сослуживцы — считали, что она ещё молода, что непременно найдет себе пару. Говорили, что одной с двумя детьми — тяжко.
Людмила слушала, вежливо отмалчивалась. Пробовала — сходила на вечеринку, познакомилась с разведённым мужчиной. Но когда его рука коснулась её талии, внутри всё сжалось в один болезненный спазм. Не страх. Отторжение. Как фальшивая нота в знакомой до слёз симфонии.
Не потому, что Игорь был каким-то идеальным. Он ворчал из-за работы, забывал о датах, мог погрузиться в свои чертежи на все выходные. Но с ним она дышала полной грудью.
Между ними не требовалось долгих объяснений. Сдвинутые брови — и она уже знала: на станции аврал. Как она поставит чашку на стол чуть резче обычного — он сразу чувствовал: что-то её гложет. Они жили в одном ритме, на одной волне, которую не нужно было настраивать.
После Игоря всё в других мужчинах казалось чужеродным. Они иначе пахли, иначе говорили, иначе ложилась в ладонь рука. Они были слишком громкими, слишком простыми. Им требовались объяснения, пересказ её самой — а на это у души не осталось сил.
После гибели мужа её мир сузился до трёх комнатах хрущёвки, в нём было место только для работы в проектном институте и для двоих детей.
Потом дети выросли, появились внуки. И в одном из них — в Артёме — она с изумлением узнавала Игоря. Не в чертах лица — в самой манере вглядываться в мир.
В этом упрямом, дотошном вопрошании: А как? А почему? В том, как он разглядывал колёса игрушечного экскаватора, пытаясь понять, как они крутятся, или спрашивал, куда девается вода из раковины — точь-в-точь как Игорь, только в своём, детском масштабе.
Его приезды становились событием, нарушавшим тихий ход её дней. Она впадала в приятную суету: покупала его любимые глазированные сырки, доставала с антресолей коробку с «сокровищами» — набором странных болтиков и шестерёнок в жестяной коробочке. И квартира, обычно дремлющая, оживала. Наполнялась детским смехом и живым гудением.
В тот апрельский день солнце было по-настоящему тёплым. Она сидела на лавочке, подставив лицо свету.
— Бабуль! — крик Артёма прозвучал с азартом первооткрывателя. — Я куклу нашёл!
Она потянулась, поднялась. И обомлела.
Мальчик стоял, держа перед собой нечто бесформенное. Грязноватый розовый свёрток. Ткань колыхалась. И из-под края торчало нечто маленькое, тёмное, сморщенное. Пальчик.
Она присела на корточки, осторожно, двумя ладонями приняла свёрток. Он был тяжёлый. Тёплый. И внутри что-то шевелилось.
Мысли о себе, о возрасте, об усталости — всё это испарилось, как будто и не было. Осталась лишь одна-единственная мысль: этот ребёнок жив. Его надо спасти.
— Артём, — её голос прозвучал ровно и твёрдо, — Это ребёнок. Живой. Беги достань из моей сумки телефон. Быстро.
Мальчик, широко раскрыв глаза, кивнул и рванул с места. Она осталась сидеть на корточках, прижимая к груди это хрупкое, дышащее чудо, и думала только об одном: как бы не уронить.
Затем — сирены, мигалки, чужие люди в белых халатах. Девочку забрали.
На следующий день Людмила не находила себе места. Тиканье часов на кухне резало слух, чай остывал в кружке недопитым. Она подходила к телефону, отходила, снова подходила. Наконец набрала.
— Девочка жива, — сказали ей. — Здорова. Через день отправляем в дом малютки.
Слова «дом малютки» упали в тишину квартиры тяжёлыми, глухими камнями.
— Можно… можно навестить? — вырвалось у неё, и сердце болезненно дрогнуло.
Пауза на том конце провода показалась вечностью.
— Ладно. Один раз. Завтра, с десяти до одиннадцати.
Перед выходом взгляд её упал на два только что законченных оберега — из кожи, дерева и серебра. Её отдушина и хобби. Один — для Артёма, второй — для его сестры. Рука сама потянулась, опустила один в пакет с пелёнками. Пусть защищает.
В больничной палате пахло лекарствами. Людмила взяла девочку на руки — невесомую, спящую.
— Бабушка, она как куколка, — прошептал Артём.
И в этот миг она приняла решение. Вечером за семейным советом звучали тревожные голоса: возраст, ответственность, свои дети… Но Людмила, всегда уступчивая, на этот раз стояла насмерть. Семья капитулировала.
Утром она набрала номер больницы уже с другим чувством — не тревогой, а решимостью.
— Девочку? Уже забрали на усыновление. Больше информации дать не можем.
Гудки в трубке были красноречивее любых слов. Мир снова съёжился, оставив внутри холодную, тоскливую щель. Она пыталась утешиться мыслью о хорошей семье для малышки. Но щель не зарастала.
Годы текли. Людмила почти перестала выходить, её искусные пальцы забыли прикосновение к коже и дереву. Пока в один из серых дней не зазвонил телефон.
— Бабушка, я хочу познакомить тебя с невестой.
Голос взрослого Артёма звенел от счастья. Она засуетилась, но внук успокоил: «Встреть нас, и всё».
Девушка, которую привёл Артём, была такой хрупкой, что, казалось, сквозь её кожу просвечивает небо. Светловолосая, с глазами, в которых ещё оставалось детское любопытство. Виктория.
— Как же ты хороша, милая. Прямо куколка, — улыбнулась Людмила, и её взгляд скользнул по шее девушки. И замер.
На тонкой серебряной цепочке висел кулон. Старый. Знакомый до каждой царапинки. Её амулет.
Сердце ёкнуло и забилось.
— А что это за украшение? — голос прозвучал чужим.
— Амулет. Со мной с детства. Сначала на верёвочке был, теперь на цепочке, — легко ответила Виктория.
Людмила надела очки. Никаких сомнений. Её работа. Подарок, оставленный много лет назад в больничной палате.
Её взгляд встретился со взглядом Артёма. В его широко открытых глазах читался тот же немой шок, то же стремительное осознание. Он едва заметно мотнул головой: Молчи.
— Ничего, солнышко. Просто у меня дома есть похожий, — быстро сказал он девушке.
Они пили чай, разговаривали о чём-то, смеялись. А Людмила сидела напротив и ловила каждое движение Виктории. Каждый жест, поворот головы, интонацию. Она искала в этой светловолосой девушке черты того крошечного синеватого младенца. И находила.
Когда дверь закрылась, Людмила подошла к окну. Внизу, на тротуаре, под фонарём, два силуэта — Артём и Виктория. Он что-то говорил, она смеялась, запрокинув голову.
Людмила стояла у окна, не в силах пошевелиться. Амулет. Он вернулся. Он привёл девочку назад.
Она медленно подошла к старому бюро, отодвинула тяжёлый ящик. Достала коробку. Замша, деревянные спилы, потускневшие колечки. Пальцы сами потянулись к инструментам.
Она снова принялась создавать амулет. Для новой истории.