Было то особенное, тягучее время суток — предвечернее. Солнце, уже не жгучее, а жидкое и медовое, лилось сквозь ветви старой яблони у забора, растягивая длинные, беспомощные тени. Воздух, еще теплый от дня, начинал пропитываться вечерней прохладой, пахнущей пылью, скошенной где-то травой и далеким дымком. Я шла по своему участку с пустой лейкой в руках — полила помидоры в теплице и возвращалась к дому. Путь мой лежал мимо старого кирпичного гаража.
Гараж был царством Дмитрия, моей территорией он никогда не был. Массивные, когда-то синие, а теперь выцветшие до цвета грозового неба ворота, вечный запах бензина, масла и старого металла, захламленные полки с банками с болтами, словно законсервированными на века. Для меня это было местом, где муж что-то чинил, возился, где часами мог пропадать, выходя оттуда с темными разводами на руках и отрешенным, но удовлетворенным взглядом. «Разобрал карбюратор», — говорил он, или «Подтянул тормоза». Я кивала, целовала в щеку, пахнущую соляркой, и шла готовить ужин.
В тот день гараж был тих. Машины внутри не было — Дмитрий уехал по делам, сказал, вернется к семи. И оттого я даже не подумала замедлить шаг, проходя мимо. Просто шла, глядя на свои босые ноги, по теплой от солнца земле. И вот тогда я это услышала.
Сначала — звук. Нечеткий, приглушенный толстыми стенами. Не стук, не скрежет, не голос. Что-то среднее между всеми этим. Короткий, резкий выдох, переходящий в булькающее, влажное хлюпанье. Звук плоти. Непреднамеренный, животный. Меня будто слегка толкнули между лопаток. Я замерла, лейка бесшумно уперлась в бедро.
Тишина. Такая густая, что в ушах зазвенело. Может, почудилось? Соседский кот, птица застревала… Но кот не издает таких звуков. И птицы не хлюпают.
И тогда — новый звук. Слово. Одно-единственное, вырванное из контекста, произнесенное негромко, но с такой интонацией, от которой кровь стынущим ручейком побежала от висков к сердцу. Его голос. Голос Дмитрия. Низкий, чуть хрипловатый, каким он бывал по утрам. Но сейчас в нем не было ни сна, ни привычной мне мягкости. В нем была плоская, безжизненная констатация. И оттого слово прозвучало в тысячу раз ужаснее, чем если бы его выкрикнули в ярости.
«…утихла».
Кто утих? Что утихло? Почему «утихла»? Он же уехал! Машины нет! Я видела пустое место у ворот утром!
Логика, этот хрупкий карточный домик повседневности, рухнула со свистом. Ноги сами понесли меня к боковой калитке — старой, деревянной, всегда запертой изнутри на ржавый крючок. Но сейчас она… приоткрыта. На сантиметр. Щель, черная, как провал в иной мир.
Я не думала. Мысли были сметены вихрем первобытного ужаса и жгучего, невыносимого любопытства. Я поставила лейку, будто в ритуале, на землю. Подошла. Кончиками пальцев, холодными и влажными, коснулась шершавой древесины. Толкнула.
Калитка, с противным скрипом, подалась. Я втиснулась в щель, не открывая ее шире. Внутри пахло не только маслом. Пахло мокрой землей, кислым потом и чем-то еще… Медным, знакомым. Запах из детства, из разбитых коленок.
Гараж был погружен в полумрак. Свет падал только от маленького запыленного окошка под крышей, выхватывая из тьмы клочья: блестящий бок старого мотоцикла, покрытый брезентом, груду покрышек, верстак, уставленный таинственным железным хламом.
И его. Дмитрия.
Он стоял ко мне спиной, в своей старой синей рабочей куртке. Стоял неподвижно, чуть склонив голову, будто что-то внимательно разглядывал у себя в ногах. Руки его были опущены. В правой он сжимал… инструмент. Не гаечный ключ и не молоток. Длинную, узкую лопату. Саперную лопатку. Ту самую, с армейских времен, что хранилась где-то на верхней полке как реликвия. Лезвие было темным, матовым.
Мой взгляд, скользнув по ней, упал на то, что было перед ним.
На полу, на расстеленном куске толстого полиэтилена (того самого, что мы покупали для парника), лежало тело. Женское тело. Молодое, судя по силуэту. В светлой, теперь измазанной темными пятнами блузке и юбке. Лица я не видела — оно было повернуто в противоположную сторону, в тень. Раскинутые руки, бледные ладони смотрят вверх. И неподвижность. Абсолютная, всепоглощающая неподвижность, которую не спутаешь со сном.
Но это было не самое страшное.
Самое страшное было в углу, у дальней стены. Там, где обычно стояла канистра с антифризом, зияла яма. Неглубокая, метра полтора в длину, может, в метр в ширину. Рядом — куча вынутой земли, темной, влажной. Готовая могила.
Я не закричала. Воздух застрял в горле ледяным комом. Все внутренности сжались, превратившись в один сплошной, болезненный спазм. Мир сузился до этой картины: муж, лопата, тело, яма. И тишина. Та самая, в которую он только что произнес свое «утихла».
Он пошевелился. Медленно, как лунатик, повернул голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Я отпрянула за косяк калитки, прижалась спиной к шершавому кирпичу снаружи. Сердце билось так, что казалось, он услышит его стук сквозь стены. Прошла минута. Две. Внутри снова послышался звук — тяжелый, тупой удар, затем шорох волочащегося по полиэтилену груза.
Он делал это. Мой Дима. Человек, который двадцать лет спал рядом со мной, чьи родинки на спине я знала, как свои, кто не выносил, когда в доме мух убивали, кто плакал на похоронах своей матери, сжимая мою руку до боли. Он закапывал тело женщины в яму в своем гараже.
Я побежала. Не к дому, нет. Дом был теперь частью его мира, мира лжи и ужаса. Я побежала вглубь сада, к старой, полуразвалившейся беседке, увитой диким виноградом. Забилась в самый темный угол, на холодную бетонную скамью, обхватила колени руками. И сидела, трясясь крупной, сухой дрожью.
Из головы вылетело все. Имена, даты, наши общие шутки, планы на лето, разговор про новый холодильник. Осталась только картинка. И моя новая реальность: я замужем за убийцей.
Кто она? Откуда? Почему? Ревность, холодная и острая, пронзила ужас. Была ли это связь? Ссора? Нелепая случайность? Неважно. Важно было то, что он решил скрыть. Не вызвать скорую, не полицию, не прийти ко мне в слезах и отчаянии. А взять саперную лопатку, расстелить полиэтилен и копать землю в гараже. С холодной, методичной аккуратностью, с которой он всегда чинил краны.
Начался вечер. Солнце село. В беседке стало темно и холодно. Я слышала, как на улице заскрипели ворота — вернулась его машина. Вернее, он вернулся на ней, чтобы отыграть спектакль. Услышала, как он зовет меня с порога дома: «Лена! Я дома!» Голос был обычным. Немного усталым, будничным. Та самая леденящая плоская интонация исчезла. Он включал роль. Моя роль была — выйти, поцеловать, спросить, как дела, подать ужин.
Я не могла. Физически не могла пошевелиться. Мышцы не слушались. Страх был уже не острым, а тотальным, разлитым по всему существу, как яд.
Он нашел меня. Через час. С фонариком в руке.
— Лен? Ты что тут делаешь? Замерзла совсем. Я тебя везде искал.
Он стоял в проеме беседки, его лицо в тени, залитое сзади светом фонаря. Силуэт знакомый, родной. И абсолютно чужой.
— Я… — мой голос сорвался, был хриплым, неузнаваемым. — Неважно. Голова болела. Хотела воздуха.
Он шагнул ко мне. Я невольно отпрянула. Он заметил. Замер.
— Что с тобой? — спросил он. В его голосе прозвучала искренняя тревога. Искусная, отточенная или настоящая? Я больше ничего не понимала.
— Ничего, — прошептала я. — Пойдем в дом.
Он протянул руку, чтобы помочь мне встать. Я взглянула на нее. Широкую ладонь, коротко подстриженные ногти, темную полоску въевшейся грязи под ногтем указательного пальца. Не земли. Темнее. Засохшей, красно-коричневой.
Я вложила свою ледяную руку в его. Он помог подняться. Рука его была теплой, сильной, той самой, что я держала тысячу раз. А теперь она держала лопату. Касалась бездыханного тела. Рыла могилу.
Мы молча пошли к дому. Он обнял меня за плечи. Каждый мускул во мне напрягся, сопротивляясь этому прикосновению. Но я позволила. В голове, сквозь панический туман, начала проклевываться единственная, жалкая мысль: он не должен знать, что я знаю. Пока не должен. Это моя единственная защита.
Вечер прошел в каком-то сюрреалистическом кошмаре. Я двигалась, как автомат: разогрела еду, налила чай, ответила что-то на его рассказ о встрече с клиентом (ложь, вся ложь!). Смотрела на его лицо — знакомые морщинки у глаз, седые виски, спокойный, усталый взгляд. Искала в нем тень чудовища. Но его не было. Был мой муж. Тот же, что и всегда. Только теперь я знала, что под этой оболочкой живет нечто иное. Нечто, способное на *это*.
Он заметил мою отрешенность.
— Точно все в порядке? — спросил он за ужином, положив свою руку поверх моей. Я сдержала порыв выдернуть свою.
— Устала просто. Давно в саду работала.
Он кивнул, поверил. Или сделал вид.
Ночью я лежала рядом с ним, не смея пошевелиться, притворяясь спящей. Он ворочался, вздыхал. Однажды я услышала, как он тихо, почти беззвучно, что-то пробормотал себе под нос. Я не разобрала слов. Но это был тот же тон. Тот самый, плоский и безжизненный. И я поняла: он не спит. Он там, внутри себя. В гараже. С лопатой и ямой.
Я думала о полиции. Один звонок. «В гараже моего мужа по такому-то адресу закопано тело». Но что потом? Арест, следствие, суд. Я — жена убийцы. Наши дети (они уже взрослые, живут отдельно, но все же) — дети убийцы. Позор, сломанные жизни, вечные вопросы. А если… если была причина? Самозащита? Несчастный случай, переросший в панику? И он, мой муж, сядет в тюрьму. Навсегда. Станет чужим, потерянным. Может, он сам не свой? Может, это какой-то срыв?
Но я видела его спокойные руки. Видела подготовленный полиэтилен. Услышала его ледяное «утихла».
Утром он встал, как обычно. Поцеловал меня в лоб. Руки были чисто вымыты.
— Сегодня много работы в гараже, — сказал он, завтракая. — Буду весь день там. Не обессудь.
Я кивнула, глотая комок тошноты. «Работы». Да.
Как только он ушел, я, движимая неудержимым импульсом, накинула халат и выскользнула во двор. Гараж был заперт. Но у меня была своя ключ-дубликат от калитки. Руки дрожали так, что я едла вставила его в скважину.
Внутри пахло еще сильнее. Землей, сыростью, химией — он, видимо, что-то лил, чтобы перебить запах. Яма в углу была засыпана. Аккуратно, ровно. Сверху присыпана старой стружкой и опилками. Лежала старая покрышка, будто так и было. Работа была выполнена чисто, профессионально. Ни тела, ни полиэтилена. Никаких следов.
Кроме одного. На сером бетоне пола, рядом с местом, где была яма, лежал маленький, никому не заметный предмет. Я наклонилась. Это была сережка. Простая, дешевая, в виде маленького серебряного цветка. Не моя. Я никогда не носила такого.
Я подняла ее. Она была холодной. В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли круги. Я судорожно сунула сережку в карман халата и, пошатываясь, выбралась наружу. Закрыла калитку. Оперлась спиной о холодные ворота.
У меня в кармане лежало доказательство. Крошечное, мертвое доказательство чужой жизни, оборвавшейся здесь. И я должна была решить. Сейчас. Сию минуту.
Стать соучастницей. Замолчать, выбросить сережку, смириться и жить дальше в этом новом, ужасном мире, где мой муж — хладнокровный убийца и лжец. Где каждый его поцелуй, каждое прикосновение будет отдаваться в памяти картиной из гаража. Где я сама стану тюремщиком его страшной тайны.
Или разрушить все. Нашу жизнь, семью, прошлое. Предать его. Отдать в руки правосудия человека, которого любила двадцать лет. И навсегда остаться в памяти всех, в том числе наших детей, как та самая, которая «сдала» своего мужа.
Я стояла у гаража, сжимая в кармане холодный металл сережки, и смотрела на наш дом. На окно кухни, где мы пили кофе по утрам. На скамейку у крыльца, где он читал газеты летними вечерами. Мир вокруг был так же ясен, свеж и безмятежен. Птицы пели, солнце пригревало спину. А внутри меня бушевала война, исход которой определил бы все, что будет после.
Я не знала, что выберу. Я знала только, что та женщина в светлой блузке, чье лицо я так и не увидела, теперь всегда будет между нами. Молчаливая, недвижимая, закопанная под слоем земли и опилок в царстве моего мужа. И ее тишина — та самая, о которой он сказал, — была теперь громче любого крика. Она наполняла собой все, от края до края моего существования. И тишина эта длится до сих пор. Она ждет моего решения.